Как дневник

Миша заваливается ко мне с самого утра. Он выполняет свое обещание — приезжает так часто, насколько может, и я ему за это безмерно благодарен. Выполняю ли я свое обещание — рассказывать все, ни о чем не врать? Ни капли. Мне стыдно. Поэтому я, несмотря на легкую обиду и злость на Мишу, бегу открывать дверь, только услышав звонок. Он совсем такой, как в последний раз — весь из острых углов, будто одна сплошная ломаная линия. На нем другая рубашка, но я отлично его помню. У него стали чуть менее выразительными синие круги под темными глазами. Но я его помню. — Да, привет, заходи, — я торопливо пропускаю его в квартиру, закрываю дверь. Дергаю за блестящую ручку. Проверяю, что закрыл дверь. С одиночеством во мне обострилась необходимость проверять все по несколько раз. Миша отмечает удивительную чистоту в квартире и чистые окна. По-моему, в этом нет ничего удивительного. Чем еще можно заниматься, когда один дома целями днями? — Раньше мы собирались тут часто, — задумчиво добавляет он, прикасаясь к стенам. — Ну, ты, я, Данька, иногда Эльдар с Ильей приходили, Кир, даже Евген! В твою квартиру даже Баженова можно было затащить. Наткнувшись на мой непонимающий взгляд, он быстро затихает и опускает голову. Стыдится того, что это просто поток незнакомых людей, принадлежащих незнакомым людям. Смешно смотреть, как он снова пытается наладить разговор: говорит что-то про новое разрешение видео, про то, что переходит на другую программу для монтажа… Потом он идет на кухню готовить обед. Я уже и отвык от этого вкусного аромата по всей квартире. Шипит масло, брызжет сок от помидоров. Я чувствую себя по-настоящему дома. После сытного обеда мы садимся на диван. Миша снова начинает говорить о каких-то бытовых глупостях «до провала», например, о том, как Спунтеймер постоянно забывал у меня наушники. Вроде бы случайно, а на самом деле, чтобы был повод вернуться. Тот Спунтеймер был неуверенным в себе подростком, уверенным только в том, что совсем никому не нужен. И в гости его просто так второй раз не позовут. Мишу приятно слушать в принципе. У него приятная речь, поставленный тембр, идеальная дикция. Он, не задумываясь, правильно ставит ударения и произносит «дощь», вместо привычного «дождь». На Мишу невозможно злиться. Сколько бы я не обижался, стараясь комментировать его рассказы подчеркнуто-холодно, в конце концов его улыбка просто добивает. В карих глазах так много теплой и вязкой тоски, что хочется это исправить в одно мгновение. Но никак. Я особенно ясно понимаю, что он это делает не для меня. В смысле, для меня, конечно, но для меня до провала. Для того Руслана, который приходился ему лучшим другом, всегда мог выслушать и помочь. Я же — его бледная копия с похожими привычками и манерами. И раз уж он потерял того Руслана, то сейчас отчаянно пытается вернуть этого. От этой мысли у меня сильно начинает болеть голова, бросает в жар. Мысли — жгучие, терпкие, колючие — ползут по раскаленному затылку. — Эй, все в порядке? — слова Миши кажутся слишком громкими, и боль пульсирует в двух висках. Я молчу. — Руслан, ты как? Молчу. На третий раз отвечаю, что плохо себя чувствую. Тут же в руках оказывается градусник, который обдает ладонь приятной прохладой. Со второго раза понимаю, что мне нужно мерить температуру. Сначала на дисплее упорно отображается нормальная температура тела, но потом вдруг внезапно подскакивает до тридцати восьми с половиной градусов за пару минут. — Так, — голос Миши злой. — Ложись быстрее в кровать, я сейчас принесу ибупрофена. Ночую у тебя. И как мне стыдно за это чувство эгоизма, но я безмерно рад, что Миша снова остается у меня. И даже голова немного проходит.