Осколки

И с чего это она взяла, что Мэйсон целуется жестко? Бред же, просто категорический бред! Мэйсон целовала мягко. Мягко, медленно, словно смакуя губы Кэлен, наслаждаясь, упиваясь ими. Она не спешила, совсем, даже замирала временами, просто останавливаясь, захватив губами какое-то, видимо, особенно вкусное ей местечко на губе Кэлен, нижней или верхней. Замирала, ждала, просто удерживая в горячем нежном плену. Затем оживала, прикасалась кончиком языка, щекотала, ласкала, запуская по губам, по коже возбуждающие вибрации. Она томила, дразнила, мучила… И тело Кэлен откликнулось — откликалось — на эту сладкую пытку. Мелькнуло паническое — нельзя сдаваться, нельзя же, ну! — и исчезло, оттесненное поцелуями на задворки затуманенного мозга. Поцелуи Мэйсон пьянили, кружили голову Кэлен, сводили с ума её тело. Тело отзывалось обжигающими мурашками и сладкой тягучей пульсацией внизу. Невыносимо… невозможно… Невозможно не сдаться, не отдаться этому… А Мэйсон, не открывая губ, ловко, быстро — кошка, да и только! — развернулась, обняла, обхватила, прижалась животом между раздвинутых ног Кэлен, взрывая тело длинным острым спазмом, вызывая блаженный сдавленный стон. Подхватила руками край футболки Кэлен, потащила ее, футболку, вверх, оголяя живот… Кэлен снова на миг испугалась — нет, ну нет же, нельзя, сдаваться нельзя! — уперлась ладонями в плечи Мэйсон, отталкивая её, отталкиваясь от её губ, оторвалась, задыхаясь: — Мэйсон… ты… — Что? — хрипло, тихо. Кэлен посмотрела ей в глаза. И заблудилась… Да какого черта, а? Почему она должна себя останавливать? Пошло оно все к дьяволу!!! Кэлен улыбнулась и подняла руки вверх. Всё. Она сдается… Мэйсон — ну надо же, а! — улыбнулась в ответ, нежно, совсем как Кара, черт возьми! И медленно потянула вверх футболку Кэлен, а сама склонилась и приложила свои невероятные, обжигающие губы к животу, прямо над пупком, захватывая кожу, вызывая сладкую дрожь… и сладкий стон. Повела их, губы, вверх, вслед за поднимающейся футболкой, оставляя пылающие следы. Остановилась, добравшись до груди, вскинула голову, пронзила горящими, жаждущими глазами. Одним движением сняла с Кэлен футболку, отшвырнула… Кэлен уронила руки, откинулась назад, оперлась ладонями на столешницу за спиной, откинула голову. Мэйсон замерла на мгновение, выдохнула шумно и — тоже в одно молниеносное движение — сдернула майку с себя. Еще сильнее вдавилась животом между ног Кэлен, снова взрывая её тело пронзающей пульсацией, заскользила кончиками пальцев по ее плечам, предплечьям, запуская по коже щекочущие возбуждающие ручейки, накрыла ладонями кисти рук, прижалась собой к животу, к груди Кэлен, обожгла губами тонкую, такую чувствительную кожу на шее. Кэлен, кажется, обезумела — буквально, ибо ее разум, не самый, конечно, холодный в этом мире, но все же обычно трезвый, здравомыслящий, окончательно опьянел под этим жарким нежным натиском. А без него, без разума, этого вечного контролера, неусыпного сторожа правильности, она, Кэлен, превратилась в просто тело. В распаленное, полыхающее, жадное, жаждущее тело. Она превратилась в сгусток чистого вибрирующего, истекающего возбуждения, взрывающегося наслаждением от каждого поцелуя. И Мэйсон целовала ее… неспешно, томительно, она то ли исследовала губами тело Кэлен, то ли наслаждалась им… или — все это вместе. Она дразнила, терзала… И — была точна, словно снайпер: ее губы оказывались именно там, где Кэлен хотела их чувствовать в этот самый момент. Или… может быть… просто Кэлен хотела их, эти губы, везде? Поцелуи спустились вниз влажным горячим пунктиром, остановились у резинки шорт… Влажный горячий язык прошелся вдоль слева направо и обратно… Горячие мягкие ладони подхватили под икры, закинули ноги Кэлен на бедра Мэйсон, проникли под ягодицы, надавили снизу, намекая… Кэлен, переместив вес тела на руки, приподняла таз от столешницы, и Мэйсон стянула её шорты до колен, а когда ягодицы Кэлен снова упали на стол, и вовсе сняла. Опустилась на колени, одновременно устраивая ноги Кэлен у себя на плечах, заскользила по ним ладонями вверх, остановила на бедрах, потянула Кэлен к себе… И Кэлен, задохнувшись от предвкушения, подалась навстречу ее губам, сдвигаясь на самый край… она почти висела теперь, опираясь руками на стол, ногами — на Мэйсон, и лишь едва касаясь ягодицами кромки столешницы… замерла в ожидании — сейчас, вот сейчас уже, ну! — но губы Мэйсон отвлеклись на шелковую кожу внутренней поверхности её, Кэлен, бедер, и принялись неспешно, с удовольствием кружить по ней, пробовать её на вкус, то с одной, то с другой стороны…, а между бедрами бушевал пожар, пульсируя, изнывая, вожделея эти губы, требуя их к себе… Кэлен не смогла долго выдержать эту пытку, взмолилась со стоном: — Мээйсоон… пожалуйста… прошу тебя… — и — боже, ну наконец же! — получила их, эти губы, туда. Закричала от острого, невыносимо, невозможно острого наслаждения, пронзившего насквозь… Мэйсон углубила поцелуй, запуская вслед за первой новую вибрирующую волну, окончательно подчиняя себе тело Кэлен, заставляя его трепетать, содрогаться от почти нестерпимого блаженства. Руки ослабли, подогнулись, и Кэлен рухнула сначала на локти, а затем и вовсе упала спиной на стол… Узкий кухонный стол, на котором, конечно же, не поместиться, а потому её ягодицы съехали со столешницы окончательно, и теперь, подхваченные и удерживаемые руками Мэйсон — сильными, просто невероятно сильными! — висели в метре над полом… И это было какое-то совсем уж безумие — да в жизни ничего подобного Кэлен Амнелл себе не позволяла, никогда раньше! — но это совершенное безумие, эта невозможная, неудобная, пугающая даже поза, и эти невероятные губы чертовой Мэйсон, вытворявшие там, в эпицентре пожара, черт знает что, все усиливали и усиливали её, Кэлен, блаженство, неторопливо, черт побери, слишком неторопливо даже! — вознося к вершине… Кэлен уже казалось, что она на пределе, что - всё, всё же, ну! — больше не выдержит эту пытку, просто умрет, погибнет от наслаждения… но Мэйсон не позволяла ей достичь самого пика, разрядиться — чертова Мэйсон меняла ритм, темп, она то ослабляла, то усиливала нажим… делала еще что-то… и Кэлен снова и снова то скатывалась, то поднималась… И даже мелькнуло, что Мэйсон не остановится никогда, никогда теперь, и Кэлен обречена на вечную, невыносимо сладкую муку — или на смерть от невозможного блаженства… Но внезапно чертова Мэйсон… укусила она её что ли? Кэлен закричала, содрогнувшись всем телом, стиснув бедрами голову Мэйсон, переполнившись наслаждением, взорвалась, извергаясь, освобождаясь: — Бооожеее… Кара… боже мой, — захлебнулась, затопленная блаженством, восторгом, каким-то абсолютным, кристально чистым, без примесей, счастьем. А Мэйсон остановилась лишь на секунду — снова сменила ритм, заставив тело Кэлен почти уже биться в конвульсиях, а саму Кэлен — кричать, кричать, не умолкая… Может, все это и правда заняло десять минут, как язвительно утверждала тогда, рассказывая о Мэйсон, Кара… Кэлен же показалось, что Мэйсон терзала её вечность. И когда, наконец, остановилась, выжав из Кэлен все, до последней капельки, до последнего выдоха, до последней, самой слабой, едва заметной судороги, — все, без остатка! — она, Кэлен, и не знала, не понимала, на каком она свете — еще на этом, или, может быть, уже на том. Её собственное тело, утомленное, обессиленное, казалось ей невесомым… словно она парила в воздухе, а не висела над полом, опираясь на стол и горячие руки Мэйсон. Кажется, сейчас именно эти руки связывали Кэлен с реальностью. И еще — губы Мэйсон, целовавшие её живот. Очень мягко, нежно, едва касаясь. Поцелуи поднимались все выше, подбирались к груди… утомленное тело отзывалось на них тихой негой. Кэлен потянулась руками — слабыми, они же даже дрожали, нашарила плечи Мэйсон, её шею, обхватила: — П-подними меня… Мэйсон вскинула голову, глянула, и Кэлен снова чуть не захлебнулась — от нежности, что плескалась океаном в зеленых глазах. Мэйсон улыбнулась — мягко, одними губами, осторожно просунула ладонь под спину, потянула Кэлен на себя, сама поднимаясь, выпрямляясь, помогла сесть. Обняла, теперь уж двумя руками, прижалась. Кэлен навалилась на нее, уронила голову ей на плечо: — Пффф… Мэйсон фыркнула, еле слышно, прикоснулась губами к её шее, шепнула: — Ты просто вулкан, сладкая… Кэлен вздрогнула, вскинула голову, тревожно вгляделась в глаза… нет, все в порядке, Мэйсон. Улыбнулась ей. И снова упала на плечо. Мэйсон провела ладонью по её спине: — Пойдем на ковер? Или на кровать? — Боже… ты сумасшедшая… какой пойдем? Я пошевелиться боюсь, вдруг упаду, — Кэлен рассмеялась тихо. — Ты что со мной сделала? — Тебе не понравилось? — Мээйсон… не напрашивайся на комплименты, — Кэлен снова подняла голову, обласкала взглядом её лицо. — Все ты сама знаешь… слышала… видела… — помолчала, улыбнулась, приблизила губы к её уху: — Потрясающе, Мэйсон. Это было потрясающе… Только у меня сил сейчас нет… совсем… — обвила её бедра ногами. — Нет — и не надо, — Мэйсон усмехнулась, потянула Кэлен со стола: — Пойдем, ляжем. Отдохнем… — Отдохнем… уснем же, — вздохнула, глянула с вызовом: — Ушатала меня? Вот неси теперь. — Давай, — согласилась Мэйсон. И подхватила под ягодицы, явно намереваясь поднять её. — С ума сошла? — возмутилась Кэлен. Уперлась руками её в плечи: — Я пошутила. Мэйсон, не придумывай! Я тяжелее тебя. — И что? — Ничего! Еще не хватало, чтобы ты надорвалась. — Пффф, — Мэйсон презрительно поджала губы. — Это ты не придумывай, Амнелл. Я сильная. — Сильная… — Кэлен провела пальцами по её щеке. — Сильная у тебя мания величия, Мэйсон, — осторожно, опираясь на её плечи, спустилась со стола, прислушалась: ноги держат, хоть и подрагивают. — Поможешь до кровати дойти, и хватит с тебя. *** Кэлен, улыбаясь, вышла из ванной. Уже от двери увидела свет в гостиной, обрадовалась: значит, Кара здесь. В смысле, там. И удивилась, нет, пожалуй, насторожилась, — а почему, собственно, там? Сердце заныло тревожно… Как ни странно, Мэйсон уснула первая. На самом деле, почти мгновенно уснула-то — хотя Кэлен совсем на это не рассчитывала, когда они добрались до спальни и рухнули на кровать. Отчего-то Кэлен была уверена, что Мэйсон еще долго не угомонится, но… то ли ранний подъем и тяжелый день сказывались, то ли вот в этом как раз Кара не соврала, а только Мэйсон уснула, едва коснувшись головой подушки. Нет, конечно, перед тем, как голову-то на подушку уронить, они еще целовались… Правда, уже не долго. И вовсе не потому, что у Кэлен не было сил, или Мэйсон утомилась. О, нет. Просто Кэлен — и она уже даже удивляться себе перестала — поняла, что соскучилась по Каре. Странно? Да. Не похоже на нее, прежнюю Кэлен Амнелл? Несомненно. Неправильно? Абсолютно. Категорически странно и неправильно, ага. Но… да: через десять минут после того, как она, Кэлен, умирала от наслаждения в объятиях Мэйсон, она уже скучает по Каре. И Кэлен, осознав это, даже не стала осуждать себя. Да устала она уже себя осуждать, черт побери!!! Она простила себя. Разрешила себе быть вот такой… вот такой, какая она теперь. Вот такой, какая она стала во всей этой абсурдной, мучительной истории… И – да, она обрадовалась, когда Мэйсон уснула — без всякого снотворного, едва коснувшись головой подушки. Кэлен еще полежала минут десять, прислушиваясь к ровному глубокому дыханию, с легкой улыбкой любуясь её лицом, потом поцеловала и отправилась в душ, предвкушая встречу с Карой… И вот теперь Кэлен кралась к гостиной, уже догадываясь, но все еще надеясь… Кара сидела в кресле, с ноутбуком на коленях, сосредоточенно таращилась в экран. Кэлен остановилась в дверях, улыбнулась: — Милая, привет… Ты почему здесь? — А где мне быть? — не повернулась, даже не глянула. — Я думала, ты придешь ко мне в душ, — Кэлен уже все поняла. Поняла, черт побери! Но еще пыталась себя обмануть… — Зачем, Кэлен? — все так же, не глядя на нее. — Ты еще не натрахалась? — Кара… — сердце замерло на миг, оборвалось, ухнулось в ледяную пустоту, мгновенно заполнившую Кэлен внутри. — Ты... присутствовала... смотрела? Милая, ты же обещала… обещала, что не будешь… — Ты тоже кое-что обещала, Кэлен. Не влюбляться в Мэйсон, например. — Я в нее и не влюбилась… Радость моя, ну вот зачем ты так? — Как? — она говорила очень тихо. Тихо, ровно… безжизненно. – Как, Кэлен? Ты поставь себя на мое место, а? — Милая… — Мэйсон у тебя теперь милая. Тебе ведь с ней понравилось. Понравилось же, да? Можешь не отвечать… И так понятно. Ты орала и стонала, как последняя портовая блядь! Я не знала, что ты блядь, Кэлен. А ты сама знала? Знала, что ты шлюха? — Кара, зачем ты оскорбляешь меня? — Оскорбляю? — она рассмеялась. И все еще не смотрела, не глянула даже ни разу на Кэлен! — Это не оскорбление. Это факт. Ты орала, как блядь. Кэлен, я ведь слышала! И видела, кстати. Со мной ты так ни разу не орала. И лица такого… у тебя я раньше не видела… Что, интересно, она с тобой такого делала, чего я не делаю? Хотя нет, не интересно. Мне плевать. — Кара… — Я не хочу тебя видеть, — она опустила голову, еще сильнее отвернулась. — И слышать, — усмехнулась: — Насмотрелась и наслушалась. Аж тошнит. — Ты… — от обиды, от боли перемкнуло горло, и Кэлен с трудом проталкивала слова. — Ты так несправедлива… — Я? — она повысила голос. И даже покосилась на Кэлен. Тут же отвела взгляд. — Я несправедлива? Да пошла ты! Убирайся к черту, Кэлен! — Да… — боль вдруг исчезла. Не удивительно: в пустоте просто нечему болеть. В пустоте, холодной, мертвой пустоте, что заполнила Кэлен. – Да. Пошла-ка я. Подальше от вас. От вас обеих! — развернулась и бросилась обратно, в ванную. Подхватила с комода свои джинсы, свитшот, почти мгновенно переоделась. Выскочила в прихожую, натянула куртку, влезла — прямо босыми ногами — в туфли… На миг замерла, обернувшись в сторону гостиной — пронзило вдруг нелепой надеждой, что одумается, остановит… послушала пару секунд щелчки клавиатуры в тишине… Нет, не остановит. И, проглотив вставшую комом в горле пустоту, вышла из квартиры. Как? Как Кара могла так поступить, а? Зачем она… присутствовала, смотрела, вот зачем? Ведь они же договорились, договорились же, ну! Разве Кэлен сможет теперь доверять ей? А разве у них теперь что-то будет? Разве это возможно? После того, что Кара говорила… после того, как она называла Кэлен. Как она могла такое сказать? Как такое может сказать человек, который говорил, что любит? Да не может любящий человек бросаться такими словами, категорически не может! И разве можно это забыть? Тем более — простить… Разве можно после таких слов верить? Слезы душили Кэлен, жгучие, ядовитые слезы обиды и злости. Они запрудой поднялись в горло, не позволяя ни проглотить, ни вдохнуть, ни выдохнуть. Они сдавили грудь — до тяжелой, едва переносимой боли, стиснули сердце… оно тоже болело, болело почти непереносимо. Сердце горело, выжигая все там, у Кэлен внутри. А слезы запруживали, застилали глаза, и Кэлен их, слезы, давила, давила изо всех сил, сжимая челюсти, прикусив нижнюю губу — тоже до боли. Ибо слезы в глазах ей сейчас были не нужны, они мешали, да что там — были опасны. Она и так отчего-то плохо видела дорогу, она ехала-то практически наугад, а тут еще эти чертовы слезы! Ей, Кэлен, главное добраться до дома — хорошо, что недалеко хоть… Черт бы побрал эти слезы! Откуда только взялись, а? Ведь когда она выскочила из квартиры Кар… Мэйсон, их не было. И боли не было. И даже обиды. Была только пустота, холодная, черная, блаженная пустота. Зачем, вот зачем только она заполнилась этими ядовитыми, мучительными слезами? Кэлен выдержала. Доехала, припарковалась, зашла в подъезд, поднялась в квартиру… и только теперь, захлопнув за собой дверь, дала им, слезам, волю. Боже, кажется, никогда в жизни она не плакала так! Так горько, так отчаянно, так бурно, так… на разрыв. Она сидела в прихожей, прямо у входной двери, прижавшись к ней спиной, и ревела, громко, уже не сдерживаясь, задыхаясь, захлебываясь, подвывая… Она ревела, и сама себя не узнавала в этом. Эти слезы, эти отчаянные рыдания были совсем не про нее, не про Кэлен Амнелл. Господи, да она, пожалуй, и в младенчестве так не плакала… Сколько она так сидела, прижавшись спиной к двери, захлебываясь, почти умирая? Бог его знает… Кэлен показалось, вечность. А потом слезы иссякли. Внезапно, без предупреждения, просто — раз, и она перестала реветь. Будто кто-то повернул вентиль и перекрыл поток. Так неожиданно, что Кэлен даже испугалась, когда внутри наступила тишина, абсолютная, глухая… благословенная. Кэлен замерла, посидела, недоверчиво прислушиваясь —, а ну как это лишь пауза? И стоит ей, Кэлен, только шевельнуться, слезы вернутся, и боль с собой приведут, и обиду с отчаянием? Но, кажется, тишина сдавать позиции не собиралась. И Кэлен очень осторожно, словно боясь расплескать её, эту тишину, подняла себя с пола и повела в комнату. Я не буду больше думать об этом сегодня, я подумаю об этом завтра… когда сама решу, что оно, это завтра, наступило. Это единственное, что звучало в благословенной внутренней тишине, пока Кэлен раздевалась, стелила постель, забиралась под одеяло. Я подумаю об этом завтра… или никогда. Я устала от этого. Так что сейчас — сейчас спать, просто спать, провалиться в черноту, без снов, без чувств, без ощущений, без боли… Почти умереть. Вот и все, что Кэлен хотела.