Неужели ты ревнуешь, Ибрагим?

Смотрите - вот она! - Усмешка по устам Ползет, как светлый червь по розовым листам. Она - с другим - нежна! Увлажены ресницы; И взоры чуждые сверкают, как зарницы, По шее мраморной! Как молнии, скользят По персям трепетным, впиваются, язвят, По складкам бархата медлительно струятся И в искры адские у ног ее дробятся, То брызжут ей в лицо, то лижут милый след. (c) В. Бенедиктов

- Надо же! Великий Ибрагим-паша плачет? Она возникает в султанских покоях так бесшумно и внезапно, что кажется, будто она материализовалась из ниоткуда. Хотя, в принципе, так и есть, для кого-то под понятие «ниоткуда» подходит и Украина. Ибрагим прекрасно помнит черту, существовавшую между ним и султаном до какого-то времени – видимо, до того самого, когда они начали называть друг друга «друзьями» и зачитывать друг другу стихи – а также помнит момент, когда эта черта была стерта навсегда, но… у него абсолютно выпадает из памяти момент, когда имя «Хуррем» стало что-то значить в гареме, а имя «Роксолана» – во всем мире. - Не беспокойтесь, султанша, эти слезы Вас не касаются, - надменно и сухо, словно пытаясь сгладить предыдущее впечатление плачущего у постели умирающего Сулеймана раба, отзывается Ибрагим. - Я надеюсь, Ибрагим-паша. Она медленно подходит к кровати, и подол ее белого, как снег, платья тихо, успокаивающе шелестит по полу. Когда она наклоняется к лицу Сулеймана, коротко, можно даже сказать – робко, целуя в лоб, Ибрагим замечает в ее глазах горечь и невольно думает, чем эта горечь вызвана – тем, что сейчас, именно в этот момент она теряет самого дорогого ей человека или тем, что она теряет человека, все это время защищавшего ее в гареме?.. Второе более правдоподобно, но именно об этом хочется думать меньше всего. Женщины – они такие. Хитрые, коварные, дальновидные. Но язык не поворачивается, препятствуя произнесению слова «подлые». Даже если Ибрагим и сам в этот миг лишается своего главное – и практически единственного настоящего – заступника. Он уже видит, как валиде отправляет ее вместе с младшими детьми в старый дворец, как они стоят друг против друга – валиде и Хуррем – две самые главные женщины в жизни султана Сулеймана, две самые неповторимые, самые непредсказуемые женщины, которых когда-либо встречал Ибрагим. Мустафа не сумеет заменить своего отца на троне, но сможет попытаться просто занять его. В этом вся суть власти: трон никогда не должен пустовать. - Только не говорите, что действительно беспокоитесь, - небрежно замечает Ибрагим. - Я – законная жена султана Сулеймана. Наверное, я действительно должна это делать, но… нет, я не беспокоюсь. Просто я знаю, что должна немного подождать. Все должны. И повелитель к нам вернется. – Она улыбается, так просто и искренне, что кажется, будто это… естественно – так думать. Валиде улыбается так же. Когда все-таки улыбается, хотя это и бывает крайне редко… а жаль. У них удивительно красивые улыбки, и Ибрагим внезапно это понимает. А еще он понимает, насколько эти поразительно непохожие друг на друга женщины поразительно… похожи. Присматриваясь к Хуррем, пока все ее внимание направлено исключительно на султана, Ибрагим находит все новые и новые сходства: они с одинаково поразительной нежностью смотрят на Сулеймана, одинаково прямо держатся, одинаково держат одинаковую гордую осанку, и теперь он понимает, почему так долго не может закончиться их противоборство. В этой схватке никогда не будет полноценного противника, ибо это – схватка равных. - Прекратите так смотреть, паша. В каком-то смысле мне должно быть, наверное, приятно, но только в каком-то смысле, - не оборачиваясь, внезапно заговаривает Хуррем. - Я просто пытаюсь понять Вас, султанша. - Получается? - Не особенно. Но у меня впереди еще много времени. - Вы всегда были таким самонадеянным? – смеется Хуррем. Она выделялась из общей картины гарема с самого начала. У всех наложниц – чернооких, пышнотелых красавиц, большую часть которых составляли турчанки, хорватки или черкешенки – были две крайности поведения: смирение с собственной судьбой или непокорность, проявляемая во всем, начиная дерзкими словами и заканчивая шрамами на теле – следствие наказания за отказ повиноваться – прикрываемые легкими разноцветными тканями, струящимися вдоль грациозных фигур. Попав сюда, Хуррем не впала ни в одну из этих крайностей, зато благодаря ней возникла новая: она смеялась. Со смиренными проводят ночь, а на утро уже забывают о них; непокорными восхищаются поначалу, но со временем их непокорность, когда-то казавшаяся привлекательной, перерастает в чувство вседозволенности и начинает раздражать, особенно таких людей, как Ибрагим и Сулейман – людей, стоящих у власти. Настоящую загадку заключают в себя улыбающиеся – они молчат и на все отвечают либо смехом, либо улыбкой, служащими им вечно маской, и кто знает, что на самом деле у них на уме?.. Их надо разгадывать – разгадывать всю жизнь, снимая по очереди все маски и каждый раз полагая, будто эта – последняя, но нет, оказывается, что и за ней что-то есть, что-то новое, что-то непредсказуемое, что-то непонятное, что-то, неподдающееся общим законам логики. Они интригуют ум и остаются в сердце – навсегда. - Стал таким. После того, как купил Вас, султанша, - невольно вырывается у Ибрагима, и он уже сам не знает, проклинать ему Грити или на коленях благодарить за то, что именно он уговорил когда-то великого визиря выкупить украинку-рабыню на Бедестане. - Ну надо же, - поднимает голову Хуррем. – Оказывается, Вы таите в себе столько секретов… - Не больше, чем Вы, полагаю. Ведь именно за это султан Вас и любит, не так ли? Ему нравится Ваша непредсказуемость. - О Аллах! Неужели ты ревнуешь, Ибрагим? Она уже не помнит, с каких пор они перешли на «ты». Он уже не помнит, с каких пор в их постоянное противоборство начинают все чаще вмешиваться чувства других оттенков. Четыре слова периодически возникают в памяти: «Неужели ты ревнуешь, Ибрагим?», и он уже не уверен, кого именно – и к кому именно – на самом деле должен ревновать.