Человек, не любивший ее

*** Ломая хрупкий лед под ногами, замирая на краю зимы и весны – она бредет по городу. Под слишком серым небом – слишком темные волосы на белом плаще. Одиночество – имя ее жизни. Завтра больше не имеет смысла. Человек, не любивший ее – больше не придет к ней. Человек, не любивший ее – что-то больше чем сама жизнь, что-то меньше чем смерть. Водопады мутной воды из-под колес оседают серыми пятнами на рукаве – так она записывает слова, что никогда ему не скажет. Записывает, чтобы не забыть никогда. Она больше не хочет спать – ведь во сне был он, человек не любивший ее. Она слишком поздно проснулась, поверив, что что-то значит. Отравившаяся его словами – она больше не может жить без его странного тихого смеха и холодных пальцев на щеке. Она больше не чувствует его жестокой нежности под самым сердцем. Она теперь одна. Человек, не любивший ее. Никогда. Он оставил ее в этом мире, а сам ушел. В один из тысячи миров, созданных им. Проклятый демиург, благословенный разрушитель. Творец иллюзий, наградивший ее странным даром – не поддаваться им. Вот только главного он так и не понял – человек, не любивший ее. - С ума сошла! Захлебывающийся надрывный визг клаксона. Боль в ободранных ладонях. Боль в ушибленной спине. Грязь на белом плаще. Грязь на черной кожаной куртке. Белые волосы, заплетенные в косу. Злые серые глаза напротив. - Дура! А если бы тебя сбили? Потусторонний взгляд широко раскрытого глаза. Наверное, надо сказать спасибо. Наверное… Вот вспомнить бы как зовут… - Ей, ты в порядке? Кажется что-то морское… У него глаза серые… как море зимой… Море… это что-то из жизни… А она… - Вставай! – жесткие ладони вздергивают ее на ноги. – Хром Докуро? – кажется, он удивлен. Хром Докуро… Девять шесть девять… Горькая усмешка в мыслях. Последняя память о человеке, не любившем ее – имя. Его-ее имя на двоих. - Наги… - Что? - Меня зовут… Наги… А его – Суперби Скуало. Неловкое молчание посреди улицы, забывая обо всем. Не привыкший помогать. Не привыкшая ждать помощи. - Ну… идем, Наги… - Идем… Человек не любивший ее. Сейчас ей впервые хочется спать. Впервые – за месяц. Она вкладывает ободранную грязную руку в его – не чище. И они уходят по улице – под взглядами случайных прохожих – не видя их. Уходят в туман, выползающий из переулков и подворотен, оставляющий их наедине. И когда за их спинами закрывается дверь его дома – начинается дождь. Первый весенний дождь. *** Слишком хрупкая – в объятиях его слишком большой для нее рубашки. Маленькие босые ступни поджатых ног – трогательно-беззащитные, непонятно раздражающие его. - Держи. Стук чашки о исцарапанный стол. Темный чай – непроглядная темень глаз, сейчас почти черных. - Спасибо, - не громче дыхания. Но к чашке даже не прикасается. Просто сидит в его квартире, на его диване, закутавшись в его рубашку, поджав под себя ноги, и пытается просверлить взглядом дырку в его стене. И ему неловко от ее молчания, он не знает как вести себя с женщинами. Не знает, как не кричать и не материться через слово, как не сгрести в руку густую косу, намотав на кулак, не видеть страха в глазах. Он не знает – и это злит его все больше. - Не хочешь не надо, - голос царапает горло изнутри как наждак, раздражение ищет выход. Она вскидывает на него глаза, сжимаясь, поднимает чашку и делает торопливый глоток. После чего снова теряет к напитку интерес. Он не знает как разговорить ее, а сама девушка на разговоры не настроена. Поэтому он просто уходит, выдавив безлико-дежурное: - Если что, я у себя… И совсем не удивляется, когда дверь за спиной тихо стучит по косяку и хрупкая фигура девушки в слишком большой рубашке устраивается у стены, обхватив колени руками. Распущенные слегка влажные волосы тонкими струйками разбегаются по ее плечам и спине. - Что такое? – раз пришла – значит что-то нужно. - Ничего. Можно я посижу с тобой… я тихо… я не помешаю… - торопливый захлебывающийся шепот. – Я никогда не мешала… Мукуро-сама не жаловался… Короткий всхлип. - Не реви. - Прости… - она торопливо размазывает слезы по лицу. – Больше не буду. Он откладывает клинок, который до ее прихода держал на коленях, в несколько шагов преодолевает полумрак комнаты, опускается на корточки напротив. Широкая ладонь в мозолях от рукояти касается темных волос. И девушка замирает под его рукой. А волосы у нее – пушистые, непослушные, и на шее за ухом завиваются в тонкие колечки. И на щеке - под лиловым миндалевидным глазом – свежая царапина. И в линии пухлых губ – одиночество и страдание. Полутемная комната. Беловолосый парень со странным жестоко-растерянным выражением на лице. Темноволосая девушка у стены, словно стремящаяся с ней слиться белизной кожи и рубашки. И их мир, вращающийся вокруг оси неотрывного взгляда под шум первого весеннего дождя за окном. Они сидят пока в комнате совсем не темнеет. Тогда он встает и легко поднимает ее на руки – словно куклу. И несет на кровать. - А ты? – девушка тревожно подскакивает, опираясь на локоть. - Найду место. В конце концов – мой дом. - Но… - Спи! – все свои возражения она может высказать захлопнувшейся за ним двери. Скуало не знает, спала ли ночью Хром Докуро – его дождь, никогда раньше не подводивший дождь, - убаюкивает лишь под утро. А когда он просыпается, рубашка, аккуратно сложенная лежит на кровати, на кухне под салфеткой – еще теплый сытный завтрак, но самой девушки нигде нет. Нет даже записки. Скуало хрипло ругается, отпуская, наконец сжатую пружину злости и странного беспокойства и запускает в стену чашкой. А потом долго смотрит на белые осколки, слушая, как по той стороне стекла беззвучно сбегают серые капли.