Ну ОЧЕНЬ "медовая" неделя!

      Могами забралась на кровать и приняла излюбленную позу для размышлений. Подтянутые к груди колени, подбородок возлежит на них. Вот только думать сейчас девушка совсем не могла. Хотела, но не могла. Ураган разноплановых эмоций, стремительно сменявших друг друга проносился в душе, перемешивая мысли в голове. Злость. Отчаяние. Радость. Нежность. Ярость. Счастье. Лишь немногие из чувств, буйствовавших в изящном и юном создании с момента окончания разговора. В комнату японка вошла как сомнамбула — ноги сами принесли.       Сначала Кёко попыталась приглушить впечатления и обдумать сказанное мужчиной. Однако, поборовшись с собой минут десять, махнула рукой на это гнилое занятие и отдалась буре. Она даже намеренно постаралась усилить бурлящие страсти эмоций.       Как ни странно, через некоторое время сильнейших разносторонних переживаний девушка начала приходить к душевному покою или, может, усталости. Голова прояснилась. Мозг начал соображать, вернулась способность к анализу и сопоставлению слов, фактов и действий.       Сколько провела времени за сим занятием, она не знала. Просто вдруг поняла, что уже не думает, а глаза закрываются. Вымотанная именинница решила додумать свои думы на свежую голову, а пока лечь спать.       Решить-то она решила…       Расстелив постель, Кёко взялась за раздевание себя любимой… Она крутилась и вертелась, как щенок за своим хвостом. Выгибалась и так, и сяк, словно кошка. Толку было — равно от пихты кокосового молока.       Выбившись из сил, гостья плюхнулась на кровать. Погоревав малость и повздыхав, обдумывая сложившуюся ситуацию: единственное здравое решение ей претило, однако выбора не было.       Нет, сначала благовоспитанная японка поганой метлой гнала прочь назойливую мысль и приняла к исполнению план номер два в списке реальных:       Юная особа аккуратно улеглась на кровать, расправила юбки, правда, накрыться одеялом — рука не поднялась. Пролежав немного и осознав — дело труба — она так не заснёт ни в жисть, бедняжка поднялась. Сделала ещё пару безуспешных попыток разоблачиться, более походящих на разминку гимнасток или пловцов, тяжело вздохнула и поплелась в другую комнату. Уже выходя, случайно бросила взгляд на часы и ужаснулась — пятый час, утро на носу! Вновь тяжко вздохнув, продолжила свой путь; если ничего не выйдет, то ещё подумает, что делать, но вдруг ей улыбнётся удача.       Подойдя к спальне хозяина квартиры, молодая японка скромно поскреблась в дверь. Ей было жутко стыдно: и просьба у неё неприличная, и спать или засыпать Рен сейчас может. А она потревожит его сон.       Семпай не отозвался.       Кёко тихонечко постучалась.       Секунд десять-пятнадцать томительной тишины, Кёко уже начала разворот от дверей…       — Могами-сан? — Раздался обескураженный мужской голос из-за двери.       Дверная ручка повернулась. Дверь в комнату распахнулась. Пунцовая девушка, с поникшей головой, застыла на пороге.       — Что-то случилось?! — встревожился Цуруга и споро застегнул пуговицы на пижамной рубашке.       После того как любимая ушла, не дав никакого ответа, и затаилась в гостевой комнате, парень налил себе ещё бокал алкоголя и двинулся в сторону личной спальни.       «И как это понимать?.. Она в гостевой. Не сбежала. Это уже что-то. Но что, если… Что она там делает? Если плачет? Если ей нужна поддержка?.. А если злится? Ненавидит меня? Идиот. Не надо было ничего говорить. Надо было промолчать, но больше не мог... Особенно в свете совместного наметившегося проекта от Shiseido Company. Итак ещё немного — и взорвался бы... А теперь? Теперь только ждать. Ждать и надеяться, что она не выйдет за дверь навсегда.» — Поставил бокал, не сделав глотка, на прикроватную тумбочку.       Томимый неизвестностью, прошёл в ванную, бушевавший в душе шторм не утихал: «Что мне теперь делать?.. Зачем я вообще рассказал про тёмную сторону, про Куона? Она испугалась. Ушла не сказав ни слова. Не выдержала. Конечно, кто же выдержит такое? Урод. Чудовище. Она права, если захочет уйти. Пусть уходит. Только бы не молчала. Только бы сказала что-нибудь. Хоть „пошёл вон“. Хоть...» — Через десять минут вышел уже в пижамных штанах и расстёгнутой рубахе.       «Она не ушла совсем. В гостевой. Значит, не всё потеряно. Может, она просто… обдумывает? Переваривает? А я сижу здесь, как истукан, и боюсь постучать. Трус! Настоящий трус!..» — Эти метания и самоедство словно подвесили пудовые гири к ногам, парень еле доплёлся до кровати.       Опустившись на постель, он продолжил размышлять:       «Но что, если она там всё-таки плачет? Что, если ей плохо? А я сижу здесь...»       Потом и мысли пропали. Актёр так и сидел, не замечая времени и не двигаясь. Молодой человек словно окаменел или впал в ступор. Даже бокал остался нетронутым. Из оцепенения его вывел странный звук. Рен прислушался — тишина. Подумал, что уже мерещится с усталости и нервов. И только брюнет так подумал, как раздался едва уловимый стук. В голову пришла единственная догадка, хоть она казалась абсурдной. Но всё ж парень позвал возлюбленную.       Когда дверь распахнулась, являя его ангела на пороге, мужчина даже растерялся и встревожился.       Застегнув пуговицы, Рен медленно приблизился к дверному проёму с замершим там «рыжим чудом».       — Почему не спишь? Ты давно ушла, я думал ты тридцать пятую сказку уже во сне просматриваешь, а ты даже в платье ещё. Я ведь оставил там, в чём переночевать, — спокойно полюбопытствовал хозяин апартаментов, перебирая в голове варианты странного поведения гостьи.       Могами лишь молча кивнула в ответ, который ничего не разъяснял.       — Прости. К чему относится твой кивок? — поинтересовался, недоумённо приподнимая брови.       — Одежда... — Пролепетал тоненький голосок. — Простите…       — Так. Я много чего могу понять, но знаешь, мысли читать не умею, особенно... — бросил взгляд на настенные часы, — в пятом часу утра. Изъяснись, пожалуйста, словами, будь так добра. И заканчивай извиняться, — обречённо выдохнул.       Раздалось пыхтение, а затем снова едва слышно:       — Мне стыдно… Это неприлично… Но, одежда…       — Могами-сан, ты испытываешь моё терпение? — И Король импровизации решил пойти ва-банк, уж какой-никакой, но громкий(!) ответ получит точно: — Могами-сан... — продолжил елейным, томным голосом с ехидной улыбочкой, — ты приходишь ко мне... в спальню... глубокой ночью... В неприлично привлекательном, крайне сексуальном виде, что у меня сносит крышу... После того, что я тебе сказал... Вдобавок, блеешь что-то про одежду... Хоть я и знаю тебя, но у меня складывается впечатление… Могами-сан, ты хочешь в мою постель? Там я быстро разберусь со всей одеждой без слов, сколько бы и какой бы её на тебе ни было! Там тебе однозначно ни одна тряпка не понадобится!       — Совсем сдурел?!! — Разнёсся вопль на всю квартиру. Кёко вскинула голову — в широко распахнутых глазах пылал праведный гнев. — Ой!!! — Ладошки захлопнули рот. — П… простите…       — Голос прорезался, с болью, как первый зуб, но и на том спасибо. А теперь давай выкладывай проблему, — совершенно спокойно проговорил Рен. — Однако если опять начнёшь мямлить — точно затащу на свою кровать. Похоже, сейчас ты вразумительно именно там можешь говорить, — с ухмылкой, язвительно добавил.       — Говори! Говори! А может, я стесняюсь! — взорвалась стесняшка, теперь, и непонятно было: красная она от смущения или возмущения — зато говорила весьма громко и довольно чётко. — Платье это дурацкое! Я его и так, и сяк! Короче, мне его не снять самой! Точнее, не расстегнуть! Будь оно неладно! — выдав тираду, вздохнула. — Вот…       Мужчина стоял и не знал как ему реагировать. В голове мелькало множество мыслей и образов: от тех, что его зазноба над ним издевается или насмехается, и до реалистичных картинок снятия с неё уже сильно помятого платья на его огромном ложе. Хлопая глазами, хозяин квартиры обескураженно молчал.       — Так Вы поможете? — нарушив тишину, тихо спросила рыжеволосая.       — А в чём проблема-то? — глубоко выдохнул, очнувшись.       — В общем проблема даже не в платье, а в шарфе, который: рукава, бант и шлейф. Он приколот с изнанки к платью булавкой и там же шнуровка завязывается. Пока бант не отколоть, до шнуровки не добраться. И зачем Муза-сан так приколола, наверное, думала, что я перед уходом переоденусь в своё? — Последним предложением прозвучала мысль вслух.       — Так надо просто булавку расстегнуть? — искренне удивился брюнет.       — Наверное… Если честно, я не знаю. Одевали второпях, я не разобралась, что там и где. Только платье сильно затянуто, наверное, булавку будет сложно отколоть, — печально вздохнула. — Как она её туда прицепить смогла — чудеса?       — Давай попробуем. Не выйдет, разрежу шнуровку и если понадобиться шарф.       — Да Вы что?! Нельзя! — Пришла в ужас экономная сказочница. С малолетства приученная бережно относиться к вещам... А намеренно испортить волшебно-красивое, не принадлежащее ей платье считала кощунством — почти святотатством!       — Ты в нём вечно ходить собралась? Ох! Всё ж, ты не меняешься. Шнурок заменить — легче не бывает дела. И шарф заменить или сшить — тоже. А вот статую, стоящую ещё несколько часов до съёма платья, я тебе не позволю изображать. Устала. Давно уже спать надо. Да и, платье-то твоё…       — Как моё? — Кёко округлила свои и без того огромные глаза.       Рен завис, засмотревшись в них. От этого Могами потупилась, и наваждение испарилось.       — Твоё. Я про него ещё неделю назад слышал, как мисс Вудс спорила с президентом про чёрный цвет для тебя. И вещи твои у меня в машине в пакете. Ладно, давай беду твою решать. Повернись.       Именинница заторможенно развернулась к семпаю спиной, всё ещё усваивая новость о принадлежности платья. Мужчина подошёл впритык, забрался рукой под бант, коснувшись девичьих лопаток.       Ладони актёра вмиг взмокли.       А у кареглазой промчался табун мурашек по телу, и она вновь покраснела. В который уже раз за сутки!       Джентльмен едва просунул руку под плотно прилегающий к телу корсаж дамы своего сердца. Нащупал булавку, но расстегнуть её ему не удавалось. С каждой секундой такого близкого контакта его руки с обнажённой кожей столь желанной девушки положение усугублялось. Сердце стучало всё быстрее. Дыхание учащалось. Тело охватывало нарастающее тепло и мелкая внутренняя дрожь, не сулящие ничего хорошего. Всё сложнее и сильнее молодому мужчине приходилось прогонять назойливые пикантные картинки, жаждущие поселиться в сознании, а далее переехать в реальность — и весьма скоропалительно.       — Выдохни, пожалуйста, как можно сильнее и задержи дыхание, — попросил семпай, сам резко выдыхая и стремясь ничем не выдать своего состояния.       Прелестница выполнила указание. Секунд двадцать томительного ожидания, и смущённая до нельзя Могами ощутила, как мужская рука покинула пределы её корсажа. Послышалось шуршание ткани — парень неторопливо и сосредоточенно, аккуратно развязывал бант на спине. После того, как шарф свободно повис на девичьей шее, принялся за шнуровку.       Всё это время Кёко едва дышала, замерев и сжавшись испуганным мышонком. Ощутив, что платье уже достаточно свободно сидит на ней — ещё немного и оно просто спадёт на пол — рыжеволосая запаниковала. Она резко прижала корсаж обеими руками к груди и сделала два шага вперёд — в коридор. Подальше от «угрозы».       — Эм… Спасибо, — пролепетала актриса, торопливо развернувшись.       — Не за что. Куда булавку деть? — Протянул кавалер ладонь вперёд с названным предметом.       — Спасибо. — Она забрала булавку. — Прошу прощение за беспокойство. Честно, я думала, что Вы уже спите… — Попыталась поклониться, да неудачно. Прижатые к груди руки сделали эту попытку какой-то комичной, снова вгоняя в смущение. Грациозные поклоны, присущие случаю, — визитная карточка Могами Кёко.       — Никакого беспокойства. И, как заметила — я не спал. А вот почему ты лишь сейчас соизволила прийти решать проблему с платьем? Неужели столько времени с ним возилась?.. — просквозило недоумение.       Девичья голова поникла, румянец стал вновь завоёвывать территорию лица:       — Я… Я думала… Надо всем тем, что узнала от Вас… — запинаясь, ответила молодая особа.       Рен напрягся, затаив дыхание.       — Сначала было столько эмоций, что я… я просто не соображала. Пришлось ждать, когда они спадут, и потом анализировать. Всё свалилось на мою голову, как снежная лавина… И почему надо было вываливать сразу... за раз? — Вопрос риторический. — Ну-у-у... а потом, я решила лечь спать и обнаружила, что расшнуровать платье не могу… — Прозвучало с детской непосредственностью.       На минуту повисла тишина.       Цуруга гадал, есть ли в сказанном ответ для него и, если есть, то какой.       Рыжеволосая разумела глупость последней фразы. Понимала, что совсем не этого от неё сейчас ждут услышать, после столь глубоких и искренних откровений с раскрытием дотошно хранимых тайн. Немного помявшись, она вскинула голову, собирая всю свою смелость:       — Мой ответ: да. Я окончательно и полностью осознала свои чувства, ещё когда мы играли Хиллов, но тщательно скрывала, стремясь избавиться от них. И, как теперь знаю, не я одна это делала, только по другим причинам... — чуть смешалась, да вновь с отчаянием бросилась в атаку: — Приму ли я тебя, Вас... с Вашей тёмной стороной? Так уже давно приняла! Теперь мне стало абсолютно понятно Ваше поведение. А с твоей тёмной стороной я уже давно знакома и смогла её обуздать. Вот сейчас она точно меня не пугает! Да и во мне она есть! В каждом есть! — боясь струсить, тараторила Кёко. — Слушай меня внимательно: Корн-кун, Хизури Куон-сан, Цуруга Рен-сама! Я! Тебя! Люблю!       Юная японка металась: «ты» — слишком интимно, «Вы» — слишком официально. Ни то ни другое не подходило, но как по-другому? И Кёко, сбиваясь, перепрыгивала с одного на другое, путаясь. Она не знала, как правильно обращаться к нему теперь — после всего сказанного, вскрывшегося да и произошедшего сейчас, с платьем. Традиции, воспитание, привычка — против рвущегося наружу чувства и желания близости. Её бросало из крайности в крайность, и она не могла совладать с собой.       Опешивший парень внимал любимой, всё сильнее распахивая глаза. Когда прозвучали последние слова, мужские губы начали своё движение по лицу. Улыбка становилась шире и шире, по мере усвоения услышанного, пока не достигла физиологического предела.       — Можно я тебя поцелую? — наконец нашёлся, что сказать.       Его пассия молчала, смотря в упор.       Сделав шаг, молодой человек приблизился почти впритык и склонился. Чуть приоткрытые мужские губы нежно коснулись девичьих. Руки обняли тонкий стан. Слегка прихватилась губами парня верхняя губа. Потом нижняя. По обеим губам медленно прошёлся нежный, влажный язык. Затем он ненавязчиво проник в рот, попутно со всей ответственностью осторожно обследуя каждый миллиметр неизведанной территории. Объятья усилились. Умелый язык дразнил и подталкивал к ответу — и его получил. Когда же мужчина им медленно провёл по середине верхнего нёба, у Кёко пробежали сладкие мурашки, тело обмякло, а из горла вырвался сладостный стон. Он-то и вернул потерявшуюся в ощущениях молодую особу в реальность. А та оказалась такова: одна рука любимого, с силой прижимая к себе, бродила в районе поясницы и ниже. А вот вторая оказалась уже под корсажем, на спине, и неумолимо с жадностью стремилась вниз, попутно стягивая ниже и платье. Девушка поняла: Рен, забывшись, действует бесконтрольно, на инстинктах, сам полностью отдавшись ощущениям и не думая о творимом — да от того не легче.       Могами резко дёрнулась назад, упираясь рукой в широкую мужскую грудь, второй намертво вцепившись в верх платья:       — Рен-сама!       Глаза запыхавшегося молодого человека открылись. Одурманенный взгляд медленно преобразился в недоумевающий, будто интересуясь: почему прервалось сладостное удовольствие? Затем там вспыхнул страх:       — Прости… — прошептал, отступая. — Кёко-тян, пожалуйста, иди в комнату и закрой дверь... на замок, — тихо с хрипотцой попросил опомнившийся Цуруга, запуская пятерню в волосы и закрывая глаза. Он на все сто сознавал: не останови его любимая сейчас, и он мог бы остановиться, когда было бы уже слишком поздно! Это не на шутку испугало!