Ну ОЧЕНЬ "медовая" неделя!

      Девушка с глазами цвета мёда не ушла. Стояла на пороге, вцепившись в корсаж, и смотрела на любимого парня — растерянного, взъерошенного, с закрытыми глазами и тяжёлым дыханием.       — Вы меня гоните, Цуруга-сан? — тихо спросила.       — Предупреждаю... — глухо ответил, злясь на себя, не открывая глаз. — И прошу.       — А если не уйду? — чуть слышно, глядя испуганным, но и любопытствующим зверьком.       Мужчина вздрогнул. Медленно разомкнул веки. В серых глазах плясало что-то опасное, почти дикое. И отчаянное.       — Кёко-тян, не играй со мной... — едва не прорычал.       Могами считала, что неплохо знала этого человека, изучила за полтора года, однако сейчас он не был похож ни на себя, ни на одну из своих ролей — даже на свою тёмную квинтэссенцию мало походил. Будто его разрывало несколько сущностей. И рыжеволосая поняла — она не может спокойно смотреть, как её любимый мужчина страдает.       — А я и не играю, — сказала и, сама не веря собственной вдруг накатившей смелости, сделала шаг вперёд. — Ты спросил, можно ли меня поцеловать. Я не ответила.       — Сейчас ответишь? — после непродолжительной паузы всё же решил осведомиться.       — Да, — твёрдо, уверенно — железобетонно.       — И какой он? Твой ответ? — почти простонал парень от уверенности в ответе... Не дождался разрешения да и вообще кого-либо отклика. Накинулся голодным зверем. Руки распустил — грязно, нагло. Ещё немного — и изнасиловал бы. Всё это по отношению к кому? К ней — его чистому персональному ангелу. К Могами Кёко — благовоспитанной, благонравной юной японке. Сказочнице. Золушке, ждущей своего принца! Если она только влепит пощёчину, пошлёт и просто уйдёт — будет счастьем и великой удачей для него. Ведь останется хоть одна песчинка надежды вымолить прощение.       Кёко уверенно подошла вплотную. Подняла голову, смотря прямо в тёмные глаза. В них яростно бушевала безмерная боль, но без примеси сумасшествия, виденного ранее.       — Попробуй ещё раз, — прошептала, предлагая. — И не останавливайся.       Актёр сморгнул, не веря услышанному.       Секунда. Две. Три...       А потом девушку прижали к стене, и мир снова сузился до губ, рук и дыхания. Но когда мужские пальцы скользнули ниже талии, лихорадочно сминая юбку, задирая подол, Кёко в испуге перехватила жадную руку.       — Не сейчас, нет, — выдохнула она, отстраняясь, и замотала головой. — После свадьбы... — решительная бравада, эйфорийная смелость отступили — смущение накрыло с головой.       Парень замер, застыл. Посмотрел на неё — покрасневшую, чуть распалённую, немного смущённую, но твёрдую. Какая она милая, красивая, сексуальная, любимая да желанная — родная. И какая непривычно смелая и так привычно упёртая. Конечно он прекрасно знал, насколько его зазноба может быть боевой: и образно, и в прямом смысле слова — а ему от этого сейчас легче?       — Ты меня убьёшь, — простонал он, утыкаясь лбом в оголённое плечо. В ушах бухало сердце. Руки дрожали. Живот свело судорогой. Мужское естество готово было взорваться. В глазах периодически плыло. А мозг желал отключиться, отдав бразды правления телу с инстинктами.       — Потерпишь... — Она робко погладила тёмные волосы, пунцовея уже с ушами от собственной наглости, пробивающейся периодами дерзости, решительности да сложившейся ситуации. — Ты же у меня самый терпеливый. Такой терпеливый... — с трепетным придыханием.       Странно... именно сейчас пришло понимание о своей уверенной власти над взрослым, крайне сильным мужчиной. Это придало некой шальной уверенности в себе и... нём соответственно.       — Да... — Он вздохнул, нежно обнял предмет своих мечтаний и прижал к себе, больше не пытаясь ничего предпринять. — Ради тебя — что угодно...              Так простояли пару минут.       — А теперь брысь спать, — выдохнул немного подуспокоившийся Рен и чмокнул рыжую макушку, отлипая. — Или я всё же сорвусь, и свадьба станет следствием, а не причиной.       Кёко шумно вздохнула, уткнулась лицом ему в грудь и пробормотала нечто неразборчивое.       — Что?       — Сказала, что ты прав, — устало отозвалась чуть громче. — Спокойной ночи. — Но не двинулась с места. Девушка сильно вымоталась физически, да ещё покувыркалась в бочке эмоциональных качелей — ей катастрофически требовался отдых. Только покидать оказавшиеся тёплыми да уютными объятья — категорически не желалось! И что делать — он сейчас не братик Каин и вряд ли согласится им побыть... сейчас... даже для сестрёнки Сецуки? Вялые размышления перекатывались в перенапряжённой за день голове.       — Кёко-тян...       — М-м-м?       — Чтобы выйти из комнаты, надо разжать руки. — Развёл свои в стороны, освобождая любимую из цепкого плена.       — А если я не хочу? — Ну а вдруг... Предложить лечь спать вместе, как когда-то, кареглазая никак не решалась и всё что пришло на ум из намёков — она потёрлась лицом о пижамную рубашку.       — Тогда я за себя не ручаюсь, — хрипло предупредил парень.       Могами отстранилась ровно настолько, чтобы взглянуть в лицо. Посмотрела пристально, словно проверяя: шутит или нет. Не шутил:       — Спокойной ночи, — повторила уже серьёзно и, быстро чмокнув в щёку, выскользнула в коридор, подобрав юбки и шарф, оттуда шмыгнула в гостевую.       Лучший актёр Японии остался стоять в одиночестве, привалившись к косяку:       — Спокойной ночи, — прошептал пустоте.        Тишина...       Он стоял, глядя на закрывшуюся за Кёко дверь, на эту проклятую дверь, за которой скрылась его жизнь. Вся. Без остатка.       Тишина... Пустота... Одиночество... А потом — эйфория:       «Сказала же? Сказала: „да“! Мне не приснилось?! Она сказала: „да“! Могами Кёко... мне... сказала: „да“!!! Ты ж моя де-е-евочка. Мой ангел! Моя... да, моя девочка.»       Молодой мужчина прикрыл глаза, прислушиваясь к себе. Под веками мелькали редкие мошки. Сердце колотилось где-то в горле. Дрожь в руках не проходила. Он сжал кулаки, разжал. Пальцы всё равно тряслись. Однако теперь не от страсти, плотского желания, а от восторга. Девушка его грёз отгородилась надёжной преградой — в тишине отчётливо прозвучал щелчок запираемого замка. Появилась возможность расслабиться, отпустить цепи самоконтроля и спокойно всё обдумать. Ну как спокойно?.. Факт того, что Могами Кёко не отвергла, приняла его чувства... а знание, что они взаимны — уносило к ангелам или в нирвану.       «„После свадьбы“. Она сказала: „После свадьбы“. Не — нет. Не — ты мне отвратителен. Не прогнала и не убежала сама. Ну влепила пощёчину!.. „После свадьбы“. Значит, будет свадьба!» — Ошалевший от счастья парень не помнил, как закрыл дверь в собственную спальню. Не помнил, как дошёл до кровати. Просто оказался сидящим на краю, уставившись в одну точку.       «„Я! Тебя! Люблю!“. Как она прокричала эти три слова... Как смотрела... Словно боялась, что не услышу... или не пойму. Словно сама себе не верила, что решилась... А я? Стоял и хлопал глазами, как рыба, выброшенная на берег. Идиот! Вот идиот! Форменный идиот!.. Она признаётся ему в любви — а он спрашивает: Можно я тебя поцелую?» — Молодой человек тихо засмеялся. Потом смех перешёл в глубокий, медленный выдох. Он закрыл лицо руками — влюблённый профан, ничего не смыслящий в делах любви. Как же это смущало!       — Идиот, — повторил уже вслух. — Конченый идиот. Надо исправляться...       «Но она сказала: „После свадьбы“. Сказала. Моя Кёко-тян. Моя маленькая рыжая сказочница... Которая каменела, когда я оказывался слишком близко к ней. Которая сейчас сама пришла ко мне в спальню... Сама попросила не останавливаться, правда, наверняка совершенно не понимая значения: „не останавливайся“.» — усмехнулся очевидному, а он-то — размечтался...       Молодой актёр отнял руки от лица, прикипел невидящим взором к бокалу.       «Боже. Она пришла к нему в спальню. В пятом часу. В платье, которое не могла снять. И он… он полез под корсаж...» — Брюнет дёрнулся, словно от пощёчины, осознавая воспоминание.       «Пальцы скользнули ниже талии. Я чуть не…» — заканчивать мысль молодому мужчине было страшно да и не хотелось абсолютно — стало стыдно, мерзко: — «Маньяк. Озабоченный. Какое же я чудовище…»       Потряс головой:       «Нет. Не — чуть не. Остановился. Был на волоске, но остановился. Она остановила. Спасибо, что остановила. Вовремя. А если бы нет? Что было бы, если бы она не перехватила руку?! Не думать. Не смей об этом думать!» — По привычке запустил пятерню в волосы, зажмурился. — «Секс? Да, хочу. С ней — безумно. До фейерверков в глазах. До трясучки. До судорог. До потери памяти и мыслей. Но ещё больше хочу, чтобы она была рядом всегда. Засыпать вместе. Просыпаться с ней. Видеть утром, завтракать вместе, спорить о пустяках. Не только раздевать, но и с наслаждением одевать.»              Комната утопала в полумраке. Лишь ночник тускло освещал тумбочку и край постели. В широком проёме незадёрнутых штор мелькнул слабый луч, пустив бледного «зайчика» по стене, — и тут же пропал. Однако успел привлечь внимание рассеянного взгляда Цуруги.       «„После свадьбы“. Она безапелляционно провела демаркацию. И я послушался. Не потому, что испугался. А потому, что она сказала: „После свадьбы“... Свадьба — это не просто разрешение на физическую близость. Значит, она мне доверяет. Это не запрет. Это надежда... Её согласие быть моей. Навсегда... Значит, надо устроить свадьбу. Да будет свадьба! И уже я проведу делимитацию... Как можно скорее. Несмотря ни на что...» — Усмехнулся пришедшей на ум терминологии. Поднялся, подошёл к окну.       Внизу — сонный город. Тёмные окна. Редкие огни проезжающих машин. Мягкий свет фонарей. Спокойствие...       «А что, если она передумает?» — мысль ударила под дых, холодная, липкая. — «Нет. Не передумает. Она сказала: „да“. Поцеловала. Сама. Пусть в щёку. Но ответила на мои поцелуи, хоть и неумело. На два поцелуя... Сказала, что любит... уже почти год. Знает моего внутреннего зверя и не боится его... Сказала, что хочет выйти за меня замуж!»       — Кёко-тян... — прошептал, касаясь лбом холодного стекла. — Ты даже не представляешь, на что я готов ради тебя пойти... На что угодно. Против кого угодно. Через что угодно.       Он стоял у окна, смотрел на спящий город. Впервые за много лет улыбался — не для камеры, не для роли, не для зрителей, и даже не для своего ангела. Просто так...       Актёр подхватил с тумбочки бокал, отхлебнул и, покатав во рту виски, проглотил. Созерцание ночи ненадолго умиротворило, отвлекло. Уставший парень опустился на пол, вытягивая ноги и прислоняясь спиной к стене. Сидел, закрыв глаза и отхлёбывая из хрустальной ёмкости. Мысли сызнова запрыгали, как блохи: от счастья к страху, от страха к решимости.              — Жениться... — тихо сказал хозяин своей пустой комнате. — Надо жениться. И чем быстрее, тем лучше. — Криво усмехнулся.       «Свадьба... Кёко, моя Кёко-тян сказала, что любит меня и давно... Она промурлыкала: „Я осознала свои чувства, ещё когда мы играли Хиллов, но тщательно скрывала, стремясь избавиться от них. И, как теперь знаю, не я одна это делала, только по другим причинам...“. Хм! Зачем так отчаянно „скрывала“? Почему „стремилась избавиться“. Я совсем упустил это из вида! Захмелел от счастья, влюблённый идиот. Если причина не Куон, то... Не понимаю. Надо будет в ближайшее время деликатно и ненавязчиво разъяснить эти вопросы. Но это чуть позже, а сейчас — более насущное и долгое.»       Свадьба. Ещё неделю назад ему не приходило в голову даже думать об этом слове. А теперь оно казалось единственно правильным да желанным — витальным. Он потянулся к тумбочке, заменил опустевший бокал в руке на телефон. Посмотрел время — почти половина шестого утра.       «Рановато звонить».       Но пальцы уже набрали нужный номер.       — Слушаю, — бодро отозвался менеджер. Словно не было пяти утра, словно он не спал и ждал этого звонка.       — Яширо-сан... — Рен помолчал. — Доброе утро. Извини за ранний звонок. Надо организовать встречу с Такарадой-сан. Сегодня. Срочно.       — И тебе утречка. Из-за Могами-сан? — уточнил менеджер. Какой догадливый прохвост!       — Да.       — Я понял. Во сколько?       — Чем раньше — тем лучше.       — В течение часа решу и пришлю СМС.       — Спасибо. — Рен отключился, отбросил телефон на кровать.       Час у него есть — поднялся, прошёл в ванную. Включил холодную воду, сунул голову под струю. Стоял, не двигаясь, пока лёгкие не взмолились о воздухе. Вынырнул, отплёвываясь. Вдруг вспомнилось:       «Как она улыбнулась тому парню сегодня на вечеринке, в самом начале. Бесит! Но теперь — всё иначе. Теперь она моя. И я ей покажу, что значит быть любимой. Быть невестой!.. Как же я устал гонять от неё всех этих кобелей разных мастей и возрастов. Она — столь внимательная и наблюдательная — совершенно не замечает алчные мужские взгляды по отношению к себе! Не видит намёков... Не понимает, почему я вдруг становлюсь ледяным, когда кто-то подходит слишком близко. Почему на съёмочной площадке я вдруг начинаю сверлить взглядом любого, кто осмелится положить руку на её плечо или задержать взгляд на её улыбке. А она, наивная, только хлопает глазами и искренне удивляется: «Что случилось, Цуруга-сан? Вы злитесь? Вы чем-то расстроены?» Злюсь! Расстроен? Ха! Да я готов убивать! Но не могу же я сказать: потому что этот идиот смотрит на тебя, как на последний кусок пирога в голодный год, а ты ему ещё и улыбаешься! Дурочка. Моя маленькая любимая чистая дурочка... Хм-м-м... Поправочка: прежде не мог, а теперь... Может на практике начнёт понимать — будем работать. Проект мне в помощь!.. Моё яркое солнышко. Бельчонок, рыжий. Мой ангел — спасительница, хранительница моей души. Сексуальная демоница — Суккуб...»       — После свадьбы, — повеселев, точно загипнотизированный повторил, глядя на своё отражение в зеркале. — Доживу... Потерплю... — И улыбнулся. Счастливо. Почти по-детски.       Его ангел сказала: «да».