Snow and lanterns

      Огоньки на маленькой редколапой ёлке, обернутой цепями бумажных гирлянд, влажно расплывались перед глазами. -...И что ты думаешь, я буду гнуть спину на трёх работах только чтобы ты потом разбивала себе колени, - слышался из кухни раздражённый голос Джеки, обрамленный шипением и треском масла на раскаленной сковородке, - а ели мы одни мюсли и воду? Этого ты хочешь?       - Нет, - сипло выговорила Роуз, яростно корябая ногтями ладонь, чтобы не пролить влагу на щёки.       - «Нет», а что за нет, если возвращаемся к этому снова и снова, и конца не видно! У меня уже волосы седые появились от этих забот! И деньги, откуда я их-то возьму, по-твоему, или они вдруг с неба свалятся? – сердито повышала голос Джеки, орудуя пластиковой лопаткой для жарки, как всегда в минуту большего напряжения принимаясь растягивать слова, скрупулёзно обозначая в каждом ударение. – Или, может, ты сама станешь зарабатывать?       Роуз в конце концов вспыхивает. Отлепившись задеревеневшим позвоночником от косяка, вылетает в прихожую, рванув там с вешалки куртку:       - Ну и хорошо! И стану!       Она хлопает дверью, отрезая захлебнувшийся словесный поток матери и невозмутимое бормотание телевизора, и топочет вниз по лестнице, крепко отпечатывая на подошвах каждую ступеньку. На улице её первым делом слепит белый, ещё нетронутый, не истоптанный в чёрное снег, гладкий, как фарфоровое блюдо для торта. А холодный тихий воздух, сыпящий сверху редкими мелкими и остроугольными снежинками, слегка остужает пылающее малиновой обидой лицо.       Словно споткнувшись об эту необыкновенную белизну, Роуз замерла, выдыхая. Потом шагнула вперёд – под тёмно-синее выгнутое небо с серо-коричневыми пухлыми размывами облаков, поймала на язык и щёки несколько снежинок, моментально солоновато растаявших. Кругом было безлюдно – все, кто мог, уже смеялись за столами, поднимая бокалы за жизнь, – светились только фонари и цветным зашторенные окна, и чьи-то обвязанные гирляндами балконы, и Роуз, завернувшись в собственные руки, зашагала вперёд, всё уверенней прокладывая первую тропинку.       Прямо, за угол, мимо магазина автотоваров со снеговиком, приклееным к тёмной витрине; мимо ряда фонарей, вонзавших конусы рыжего света в шафранового оттенка снег. Пальцы, хоть и засунутые подмышки, начало медленно, словно извиняясь, покалывать морозом. Роуз сердито потерла руки друг о друга и свернула снова – к автобусной остановке. Никакие автобусы, конечно, уже не ходили, но под козырьком можно было постоять, переглотнув колючий ком, от которого остро щипало в носу.       Под очередным фонарём, в пушистом луче которого тоже кружились оранжевые блёстки, Роуз поравнялась с неторопливо идущим навстречу человеком, одетым в костюм Санта Клауса. Довольно нелепо одетым, неумело и словно наспех – из-под мешковатых затёртых штанин выглядывают тяжёлые чёрные шнурованные ботинки, подвязанная под колпаком борода топорщится, как свалявшаяся мочалка, а рукава куртки чересчур коротки, чтобы закрывать запястья. Роуз прошла мимо, не обратив на него особого внимания, занятая тем, что безуспешно пыталась засунуть руки в слишком узкие карманы тонкой куртки.       После пары десятков шагов замаячившая впереди так же основательно продуваемая остановка перестала казаться таким уж хорошим убежищем, а края джинсов успели покрыться скользкой ледяной коркой.       Не придумав ничего лучше, Роуз нехотя повернулась и очень медленно, по своим же собственным синеватым следам, растягивая каждый шаг, вернулась к дому.       Странный Санта стоял у её подъезда, с видом полнейшей независимости, изредка сжимая и разжимая пальцы левой руки, а правой придерживая незамеченный раньше... Роуз быстро отвела взгляд, не позабытая ещё обида заново всхлестнулась со дна, болезненно ужалив. Стряхнув с лица зависть, она уже подходила к порогу, когда её окликнули.       - Роуз, - у него получилось «Рооус», большая О и смягчённая в шелест S. И прозвучало это как-то... знакомо.       Она обернулась, и вдруг запылала, смутилась, почувствовав на коже почти физическое тёплое касание, хотя собеседник не двинулся с места.       - Да? – она с сомнением наморщила лоб. – Я вас не знаю. Но что-то внутри противовольно запело и с приливной силой потянулось к нему золотыми лучами.       - Точно, - коротко засмеялся Санта. – Но я знаю тебя.       Он разглядывает стоящую перед ним девочку – её милое, курносое, ещё совсем детское, но родное до слабости в коленях лицо под трикотажным серым капюшоном с холмиком подтаявшего снега сверху, её до красноты заштрихованные морозом щёки, напряжённое бесстрашное любопытство под надбровными дугами; на ней куцая курточка, мешковатые джинсы, трогательные старые розовые кроссовки, из которых она уже почти выросла...       - Вы за мной следили?       - Nope, - он мотнул головой.       - Тогда за моей мамой?       От этого Санта опешил, поперхнувшись недопроизнесенным отрицанием, так его, казалось, оглушило подобное предположение.       За домом начинают раскатисто грохотать фейерверки, на что одиноким лаем визгливо откликается чья-то собака.       - Люди празднуют, - отметил переодетый мужчина (с трудом проглотив предыдущую невысказанную реплику), с такой интонацией, словно только что вспомнил, какой сегодня день, и что он, собственно, здесь топчется с таким большим не завёрнутым подарком.       - Да.       - И что тогда ты делаешь тут, когда могла бы тоже взрывать хлопушки и кричать ура?       - Ничего; стою, - резонно ответила Роуз, покачиванием с пяток на носки выдавившая ямку в облитом цветными сполохами снегу.       - И определённо будешь стоять, пока не замёрзнешь и не превратишься в сугроб, - он поудобнее перехватил свой подарок и протянул Роуз руку. – Пойдём.       Протянутая рука была без тех дурацких флисовых рукавиц, в которых Роуз видела Санта Клаусов в магазинах – просто широкая смуглая твёрдая ладонь, подрагивая замершая чуть в стороне от её собственных, скрещенных на груди.       - Куда? – Роуз недоверчиво созерцала предложенную руку на наличие опасности.       - Домой, - её собеседник пожал плечами. – Ёлка, мандарины, индейка, вечер перед телевизором, фанты и бумажные шляпы. Человеческое Рождество.       - С мамой, - буркнула едва слышно Роуз, но всё же ухватилась за его пальцы, свободной рукой отворив дверь для громоздкого груза, который Санта втащил за собой.       Идти рядом неожиданно комфортно, несмотря на то, что лифт не работает, и они вынуждены втроем медленно и синхронно пересчитывать узкие ступени.       - Так откуда вы меня знаете? – спросила она между третьим и четвёртым этажом.       Мужчина в костюме Санта Клауса, скосив взгляд на свою спутницу, достающую золотоволосой макушкой ему только до предплечья, приподнял бороду невидимой улыбкой.       - Я здесь был, проходил мимо... несколько раз.       - Звучит так, будто мы соседи.       Теоретическая до этого улыбка, целым шлейфом бликов заплескалась в глазах.       - Вроде того.       - Могли бы сказать раньше, - заметила Роуз, слегка качнув их соединёнными руками.       - Ну, я говорю сейчас, - соскочила назад последняя ступень, и перед ними выросла лестничная площадка с нужной дверью. – Приятно познакомится, Роуз.       И они в продолжение нескольких секунд смешливо и церемонно жмут друг другу руки перед её квартирой.       - Спасибо, что проводили. И с Рождеством! – и Роуз исчезает, скользнув в светлую межкосяковую щель; «мама... да, я...», в тесной прихожей уже раздается встревоженное квохтанье Джеки, добирающееся до ультразвуковых частот за ничтожно малый промежуток времени, чтобы на самом пике оборваться, свернувшись в обоюдные объятия. Довольный Доктор за дверью срывает мочальную бороду и запихивает её в карман. Потом придаёт своему подарку желаемое эффектное устойчивое положение, поправляет бирку, быстро протирая блестящие детали рукавом, затем в последний раз оглядывает площадку и уверенно жмёт на кнопку звонка.       Под настойчиво-праздничную трель на пустую лестничную клетку выглядывают обе – сперва почти совсем оттаявшая Роуз, потом ярче обычного накрашенная Джеки. Площадка действительно пуста, если не считать огненно-красного велосипеда, не раз украдкой обласканного тоскливыми взглядами Роуз на всём протяжении их совместных лестниц. Она мгновенно оставляет мать в дверях – громогласно вопрошать о том, кто же это решил так подшутить, и куда это вздумал спрятаться таинственный даритель, – подскакивает к рулю, и получает, наконец, возможность прочитать карточку, свешивающуюся с рычага тормоза, раскрыть которую получается не сразу из-за дрожащих непослушных пальцев. Неровным стремительным почерком там взмахнуто – «Роуз Тайлер. С Рождеством».

***

      Спустя семь лет в комнате с коралловыми рёбрами, аркой сходящимися в центре потолка, посреди ночи вдруг просыпается золотоволосая девушка – от какого-то удивительного всепоглощающего счастья, плотной тяжестью застрявшего над диафрагмой. Опёршись на руки, она растеряно моргает раз, другой, перебирая причины. Безусловно, одна из них – они вновь спаслись, ТАРДИС сейчас в дрейфе, а днём удивила их новым кухонным шкафом с чашками и упаковками чая, словно деликатно намекая на необходимость хотя бы временных передышек; но это не то, не совсем то, должно быть ещё что-то...       Она окончательно откидывает одеяло и спускает ноги с кровати, больше не в силах оставаться на месте; пузырящаяся новорожденная радость распирает грудную клетку, безапелляционно требуя воздуха и движений.       Дверь без скрипа выпускает её босоногие шаги в омытый матовым рыжеватым светом коридор, решивший вдруг дополнительно подсветить дорогу десятками синхронно мигающих цветных огоньков. Подходя к консольной, Роуз впервые слышит, как поёт ТАРДИС – урчит, клокочет, низко свистит – одновременно кошка, чайник и далёкий взлетающий самолёт – чем-то чрезвычайно довольная.       У приборной панели не сыплются искры, не потрескивает отвёртка, перекрываемая синкопами северного акцента; ничто кроме едва ощутимого пения двигателей не вспугивает тишину. Роуз обходит консоль и ей неожиданно открывается Доктор, спящий в низком продавленном кресле – боком, положив голову на согнутый локоть, пристроенный на спинке кресла; вторая рука лежит на коленях в оборонительном бастионном движении.       Без его панцирного бушлата глаз всё ещё спотыкается о неправильность, словно вдруг убрали с привычного места годами стоявшую там вазу, и пространство теперь проваливается, ещё толком не осознавая, что именно не так. А Доктор в зелёном джемпере, спящий почти в позе эмбриона, очевидно неглубоко и не так уж давно – просто отвлёкся от проводов, задумался, и сон робко, неуверенно примостился на плечах – выглядит как-то особенно беззащитно, открыто, так, что чем-то протяжно щемит сердце и, ограждая его от вторжения, даже собственного, смещается в сторону взгляд.       Роуз отворачивается, чтобы, снова повернувшись к сосредоточенному, неуловимо-напряжённому лицу, дорогому каждой чертой, каждой морщинкой и изгибом до внутреннего струнного дрожания, внезапно оказаться затопленной неугомонным счастьем – допредельно, абсолютно. Взорвавшееся сонмом фейерверков – изумрудных, золотых, рыжих, рубиновых - оно отражается в глазах, оседает покалыванием в кончиках пальцев. И тогда Роуз заправляет прядь волос за ухо, наклоняется и быстро, невесомо касается губами холодной щеки Доктора с зеленоватым бликом под скулой.       ...И ребристая складка на его лбу понемногу разгладится, закостеневшие пальцы, сжатые на коленях, постепенно ослабят хватку, а сон, словно осмелев, почуяв уступку, кинет ещё горсть песка, утянув его за собой на новый уровень – там не будет ни дыма, ни запаха электричества и крови, только хрустальная необозримая тишина, в которой слышно, как расцветают розы.       Роуз этого не увидит, исчезнувшая из консольной сразу же, побоявшись своей неосторожностью прервать столь редкий отдых Тайм Лорда. Не увидит она и его пробуждения – рождения заново, удивлённого, согретого, с целым садом внутри, не знающего, почему, первым делом поднявшего ладонь к щеке.       Только ТАРДИС в ответ на этот жест и на звук где-то тихо прикрытой двери откликнется новым гудящим бессловесным куплетом.