Snow and lanterns

      Это Рождество обещало быть не лучше прежних.       Только ТАРДИС с каким-то небывалым титаническим упорством пыталась растормошить его, вытянуть из недр анабиоза, из глубокой моральной спячки, не гнушаясь ради этого никакими средствами. С поистине женской изощрённостью она оставляла на любой горизонтальной поверхности блестящую конфету-хлопушку. От нечего делать хлопнув первую, и тут же смяв в кулаке бархатную шероховатость розовой папиросной бумаги, Доктор уже знал, что найдет в остальных. Очень изобретательно! Очень! Что будет следующим – индейка? внезапный снег? отголосок смеха?       Старушка пошла ва-банк, неожиданно сменив тактику: материализовавшиеся на голове Доктора красные оленьи рога подкорковой, оголённо-нервной болью напомнили об Уилфреде. Уилфред Мотт, славный, чуткий, как камертон, чудесный старик, простодушно сказавший, что в консольной могло бы быть и почище... Тот, кому Доктор в последний раз честно признался, что ему страшно. И потом, спустя часы, уже прощался, прощался, прощался...       Сжав виски широко разведёнными большим и средним пальцами, он поспешил замять в себе проблеск памяти. За плёнкой век некоторое время было темно, пока рука сама собой не соскользнула вниз по лицу, подбородку, по гладкой ткани сюртука, упав на панель управления. Держать глаза закрытыми дольше просто не имело смысла.       Отклонив голову, Доктор наугад выставил координаты и, хлопнув дверью, ступил на тротуар. Невообразимый плюс путешествия в одиночку – никто не засыпает вопросами, и не ноет, изводя его придирками, когда он промахивается с температурами, полюсами и временными зонами.       За дверью был приморский город. Причём в ноябре – промозглая сырость навязчивым угрём лезла за ворот, под рубашку, пока он медленно шёл по пустой мокрой набережной мимо закрытых магазинов с дешёвым сувенирным барахлом. В лабиринте одинаковых улиц редко светились немытые окна пивных и баров. Ещё более редкие прохожие хмуро косились на высокого ломкого чужака и поднимали воротники, словно сообщая – идите своей дорогой, не сезон сейчас, ждите улыбок весной, когда явятся нормальные отдыхающие – тем самым вызывая у него кривую сардоническую усмешку.       В остальном город казался брошенным. Глубоко погрузив старчески наморщенные руки в карманы, Доктор бесцельно блуждал по серым чумазым улицам, изредка отпинывая из-под ног консервную банку и какой-то склизкий мусор. Ничего не ждать, никуда не бежать, ни о чём не думать, провожая взглядом кривой узор трещин и сколов на дурно заасфальтированной проезжей части, где собиралась грязная вода – ему казалось, что в этом было что-то такое правильное и естественное. Он механически двигался, втягивал носом воздух, выплёвывая изо рта клочки влажного пара, и, действительно, впервые за долгое время мысли не липли так навязчиво.       Он завернул за угол, и в конце улицы вдруг привиделся силуэт – женщина в кожаной куртке переходила дорогу. Слишком погружённая в себя, чтобы быть запоздалым осенним туристом, слишком спокойная, чтобы навести на мысль о некоем горе, слишком яркая, чтобы думать, что она могла жить в здешней серости.       За миг до этого почти расслабленного Доктора невидимо подбросило над землёй и пронзило электрическим разрядом, вздыбив сзади на шее бесцветные волоски, заставляя сжать кулаки в карманах сюртука. Всё вокруг на его стороне улицы утратило привычные звуковые волны, словно отрезанные ножницами; очертания домов видоизменились, размывшись по краям – в уголках глаз. В этой тишине далёким слабым звуком стучали его сердца.       Да, смотри на неё!       Удар.       Как она ищет тебя.       Ещё один.       Но не этого, не заскорузлого чёрствого старика, способного лишь резать фразы, да кривляться, издеваясь над подвернувшимися под руку – горько-цинично, затаённо...       Стук-стук, стук-стук...       Уж точно не этого.       Стук.       И конечно, он не будет, не сможет бежать к ней, его дорогие кожаные ботинки не предназначены для шагов по раскалённому железу. И далека, способного в этот раз действительно облегчить им момент встречи, не предвидится.       Сквозь стиснутые зубы Доктор резко втянул в гортань задымлённый воздух и отвернулся. Пушка, телепорт, браслет, с чем она сейчас путешествует, да любое несовершенное человеческое изобретение, не смогут предоставить ему настолько большого отрезка времени, чтобы успеть вытолкнуть из горла немоту и сказать хоть что-нибудь кроме безликого и нестройного приветствия. Чего таить, этого огрызка не хватило бы даже на смерть в её руках, об ином он не мечтал.       Четыре удара; последний, не выдержав темпа, споткнулся.       Там, на расстоянии нескольких ярдов и сотен столетий постепенно таяло, стачиваясь о воздух, дыхание любившей его, той, кого он обрёк счастью, с бесстыдно-явным оттенком незаметного проклятия. Судя по всему, для неё сейчас – ещё только обречёт. Но взорвавшийся под сердцами воздушный пузырёк муки разлился мгновенно – тёмным пятном на скатерти из опрокинутого стакана – словно не было времени, не было чужих рук в ладонях, закоптелого чада криков и пустых разговоров, Пондов и Клары, а на коже всё ещё засыхала, стягивая поры, соль ветра с того проклятого пляжа.       Женщина давно скрылась из виду, а в кости, наконец, въелся липкий холод быстро меркнувшего дня.       Доктор, разворачиваясь, резко дёрнул плечами, и медленно, словно во сне, побрёл назад.       Все возможные оправдания выглядели ничтожными и жалкими, и захрустели бы на зубах, как песок, попытайся он произнести их вслух.       Ломило в висках, когда они с ТАРДИС падали в Рождество, любое наугад, из всех миллиардов мест и времён, какие история и пространство могли предложить. В Рождество его никогда не оставляли в покое, и когда лысый коротышка опасливо поскрёбся к нему в дверь, Доктор знал, что будет развлекаться.       Но отнюдь не был готов встретить давно и прочно позабытое лицо в обрамлении проволочных кудрей.

***

      Первое, что было после (после того, как рассеялся невидимый дым от невидимого выстрела, прострелившего насквозь, заставившего задохнуться) – тупое, оглушённое оцепенение, словно её похоронили заживо, наваливая на грудь землю и камни до тех пор, пока она не затерялась под ними, онемевшая, безучастная к происходящему.       Если бы не это отупение – она закричала, завыла бы, рухнув тут же, в напитанный солью песок, от раздирающей невыносимой боли. Вместо этого Роуз позволяет упаковать себя в половину синего пиджака, плечом и боком безразлично чувствуя чужое тепло, засунуть в машину, заботливо присланную Питом, не сказав ни слова сверх необходимого, ни на кого не взглянув, равнодушно проделать долгий путь до дома.       Казалось, весь тот огонь, ещё каких-то пару недель назад заставлявший очертя голову продираться сквозь наполненные жгучим ветром стены миров угас, развеявшись в пепел. Куртку – синюю, как стены, которых её равнодушно лишили ещё раз, содрав напоследок кожу и выбросив в не-её вселенной – Роуз убрала в шкаф.       Жизнь текла мимо и насквозь, первые (и те, что последовали за ними) дни были темны, безлики и смазаны в одну полосу. То, что бушевало, плавилось, взрывалось, зло хохотало внутри, было адом.       Вяло есть, вяло двигаться, непрестанно меряя паркет шагами. Так же безучастно порой задумываться о том, сохранила ли память этого Доктора то, как они вместе смотрели на двери своего дома, тонущего в огненном хаосе Крусибла.       По целым часам смотреть в окна, плохо различая пейзаж, видя лишь свой белёсый бледный контур, растворённый в комнате. Обедать всей семьёй по воскресеньям, улыбаться, пока Джеки хлопотала у плиты, и силой заставлять себя сидеть на месте, когда за десертом и хрустальным звяканьем бокалов раздавалось назревавшее в течение вечера «наконец мы все в сборе и в одном мире», когда хотелось вскочить и бежать без оглядки, потому что так удушливо тесны становились потолок и стены столовой, и этот дом, и этот чужой город, хитро подделывавшийся под Лондон другой Земли. И так жгли горчичные, тёмные глаза напротив, зеркальные отражения её собственных вплоть до дна, до хрипа, до кашля, до мёртвых упавших птиц мыслей; взгляд, слишком хорошо понимавший, его и не его, что путало, дурманило, пугало, сбивало с толку и мучило, мучило, мучило.       Вечера и ночи были ещё хуже.       Ни словом она не упрекнула человека, живущего с ней в одном доме, бледно улыбалась его улыбкам, благодарила за сваренный им кофе, целовала в уголок губ при утреннем расставании, по ночам же, туго и ржаво дыша, упиралась лбом ему в плечо, избегая встречи взглядов; оба они негласно обходили вниманием всё, что было до их тягучего, идеального, застывшего и приторного, как патока, «сейчас».       Прошлое было дальше, чем когда бы то ни было, и одновременно наполняло их обоих до краёв, будущее не виделось вовсе, а если и скользило порой по границе сознания – кривой, убогой, калечной тенью – почти сразу таяло, не вынеся той тяжести недосказанного, что висела между ними двумя.       Оставалось только сейчас, данный момент, минута, час, день, в котором им, привыкшим к безграничной распахнутости пространственно-временного полотна, было неловко, тоскливо и душно, как в картонной коробке без отверстий для воздуха.       Видела Роуз, что и Доктор задыхался, сперва привыкая к ограниченным возможностям человеческого тела, потом – к её, Роуз, живому присутствию и осязаемости, потом – к их негласным, беззвучно принятым табу.       Видела, как он тоже бился, точно рыба об лёд, вечерами мирно читая очередную мудрёную книгу о теории струн или творчестве авангардистов, устроив голову у неё на коленях, пока она бездумно пропускала его волосы сквозь пальцы, остановив неподвижный взгляд на стене напротив, а горло сжимала беспомощная сухая нежность; или когда они делали что-то по заданию Торчвуда; когда он впервые переступил порог новорожденной ТАРДИС, с лицом так откровенно кричавшим обо всём, что сделалось больно – она обхватила его сзади за плечи, прижавшись щекой к лопаткам, и держала; или когда он приветствовал её по утрам долгими неторопливыми поцелуями – припухшие от ночных рыданий веки, тёплая гладкость щеки, губы, медленно вниз по выступающим шейным позвонкам, твёрдый бугорок плеча в сползшем набок вырезе пижамной рубашки... Видела, но помочь ничем не могла – ни ему, ни себе, ни им вместе.       Время текло, и страшно казалось, будто это навсегда – то недолгое навсегда их (теперь уже обеих) человеческих жизней – но вдруг у неё на шее, запрятанный под одеждой, не снимаемый и необходимо привычный затеплился ключ. Сначала едва заметно, словно просто впитал температуру кожи, потом всё отчетливей и жарче.       И однажды рано утром, облёкшись, как во вторую кожу, в старую куртку, Роуз вышла из дома, оставив за плечами вечер оглушительно тихих беспощадных разговоров, катившихся друг на друга слов и взглядов, окончательно отрезав себя тогда резко застегнувшейся «молнией» и теперь – щелчком замка в двери, отчётливо разнёсшимся по всему рассветно-притихшему дому.       Джеки слезливо морщилась, то воздевая вверх, то вновь роняя руки, Пит неподвижно сидел в кресле, словно вырезанный из цельного куска гранита, он – ходил из угла в угол, молча сплетая и расплетая пальцы.       После ночного дождя на пустой, ещё спящей улице дышалось глубоко и влажно. Ладонь правой руки жёг треугольным краем кусочек металла, большой палец левой лежал на поцарапанной кнопке устройства, хранящего слишком много опустошённости, усталости, щебня разочарований.       Инстинктивно, по старой привычке расправив плечи, Роуз зашагала вперёд.

***

      - …Вы – женщина, которую он любит, - в нескольких миллионах световых лет шипел синеголовый метрдотель, отвлекая Доктора от опухших мыслей, теснившихся в голове.       Названная женщина почти кокетливо скользнула взглядом по воротничку и чёрной бабочке, подпиравшей подбородок её знакомого.       - Вовсе нет. Доктор не любит меня и никогда не любил, - чтобы упрочить пойманное внимание окружающих, она слегка развела руками. - И я не лгу.       - Моя информация верна! Вы – женщина, которая любит Доктора, - в подобострастно пришёптывающем тоне, почти ощутимая визуально, вызревала паника.       - Я никогда не отрицала, - подняв голос до трагически-удивленного возгласа, заметила Ривер, как бы сомневаясь, чтобы она – и вдруг могла быть неверно понята.       Откровения её, без сучков, без задоринок, ошлифованные, тщательные, выдавались обдуманно и взвешенно, как и всё, что она делала. Рисуясь, поигрывая – крещендо, аллегро, стаккато естественной дрожи голоса в нужных местах... О, кого другого она бы провела. Окрутила, опутала, точно так же, как умел завладевать нитями взглядов и сам он, безошибочно точно угадывая внутренние петли, на которые оставалось лишь накинуть крючок нужного размера.       Будь Доктор настоящим, не поддельным зрителем, аплодировал бы стоя, швырял бы ей на сцену, прямо под ноги, букеты лилий с плотным до неестественности запахом, свистел бы в два пальца...       - Но кто сказал, что это взаимно? - тем временем она чуть-чуть помолчала и покатала во рту следующую фразу, как бы добавляя ей веса. И вместе с этими словами застывшего в двух шагах справа пожрало пламенем, рядом с которым лава показалась бы холодной, ледяной, как зимнее море. Сведя брови к переносице, она почти пропела: - Он – Доктор, он не влюбляется в людей.       Забилось, заболело.       Как зимнее море...       - И плевать он на меня хотел, и мне всё равно! - всё более и более воодушевляясь, заявила вдруг Ривер, неожиданно перейдя с задушевного интимного полуголоса на повышенные тона. Речь её всё накручивала обороты и пенилась, и прыгала со слова на слово с заученной ораторской грацией, словно её обучал сам Демосфен. - Любить Доктора – всё равно, что любить звёзды.       Хорошо она говорила, складно, ровно, с паузами, где надо, с точностью до миллисекунды, горячо и по всем правилам. За единственным но – не верилось. Что-то внутри напрягалось, но не трепетало, не размягчалось, не желало откликнуться...       Не говорят так о любви.       О той, что понимали под этим словом, пока череда букв не засалилась, не затёрлась в пальцах каждого второго, жаждущего пощупать исходный материал.       - Разве кто-то ждёт, что закат солнца ответит взаимностью? - На щеках Доктора заходили желваки, от густой тяжести собственного взгляда, казалось бы, должны были лопнуть радужки.       Когда-то давно, в жизни (которая была ею в самом полном смысле) было много закатов. Закаты солнца в любом времени любого мира; солнца со спутниками и без, чахлые, стоящие на пороге умирания и рыжие, крепкие, как апельсины, карликовые и огромные, во весь небосвод. А сиреневые дымчатые закаты над ледяной мантией Женского плача!..       И теперь в устах этой женщины фраза звякнула неприятно глухо, вмиг обрастя пошлостью, как плесенью.       И всё это вместе было плесень и гниль, сейчас, как и тогда, давно, когда они смотрели друг на друга, стоя по разные стороны маяка, разделённые и повязанные воедино лентой бабочки.       И снова, как необходимый антисептик, порция света в глубокую осень (обожгло – не изверился), вспомнилось лицо и голос, шаги вприпрыжку, смех, трогательная привычка натягивать рукава на кончики пальцев, и – синяя куртка в конце улицы, тень, исчезающая в наплывах домов, дурень, почему, почему не побежал следом!.       Никогда и никому он бы этого не рассказал. Да и как рассказать, какими звуками выпустить слова наружу, чтобы они не показались мятыми и подвявшими, как осенние яблоки? Для этого пришлось бы изобрести новый язык: язык свистящего падения, тектонических плит и беспредельного света. В нём было бы мало слов и много молчания.       Всего того, чему не нашлось места среди облупившейся театральной позолоты чувства, о котором так пространно вещала давно похороненная, никем не оплаканная, забытая женщина с прозрачно-лживыми глазами.       В одном, по крайней мере, она была неколебимо права – он не был ни глуп, ни сентиментален.       - Hello, sweetie, - шепнул Доктор, делая крохотный шаг вперёд, заживо клея к дёснам улыбку, когда рёбра грозили вот-вот треснуть от ломящегося наружу жуткого смеха.

***

      За окном была темнота. Такая явная и осязаемая, словно кто-то снаружи вылил на стекло чернила, или завесил проём чёрной тканью.       Поставив локти на стол, Роуз сжала голову, пальцами разделив пробор на глубокие борозды, ногтями случайно задев тонкий слой кожи под волосами. Поморщилась. Бессонная, бредовая переходная ночь капала с циферблата, отдаваясь тупым жжением в лобовой кости.       Устроив подбородок на согнутой руке, Роуз рассеяно глядела на движение в зале, удивительно напоминающем ту давно съеденную космосом станцию, где они когда-то разговаривали об абстрактном доме, настолько абстрактном, что не возникало никаких сомнений в том, чей он на самом деле. Он хмурился, она слегка улыбалась, полу игриво предлагая завести один ковёр на двоих, пока в окна глядел мутный заплывший глаз чёрной дыры, на границе которого они застряли, тогда казалось – навсегда.       И хотелось же... И ковёр, и мебель, и остаться. Но то ли мечта эта оказалась столь дерзка, то ли просто мир ещё не готов, так мал и тёмен для них, и не выдержал этого обоюдного сияния – но вот дрогнул, раскололся, зазубренным краем оцарапав обоим руки, оставив призрачные рубцы, которые болели в непогоду и слабо кровоточили ночами.       И спутались, пошли по другой траектории нити их жизни, лишь краткий миг побыв целым, но этого оказалось достаточно, чтобы тосковать и жадно искать встречи всё последующее отведённое время.       Именно это – очередной разошедшейся волной от некогда брошенного камня – прибило её здесь, в неизвестно каком по счёту городе, который, стоит только уйти, за её спиной тут же сольётся со всеми остальными, пройденными, в одну вязкую массу домов и улиц, и не имеющую индивидуальных черт пустоты... В окно по-прежнему лезла долгая космическая ночь, когда Роуз, скрипнув по полу ножками металлического стула, встала и вышла, исчезнув сразу, как ступила подошвой на уличный камень.       ...Это было сложно, и неожиданно легко – нигде не задерживаться подолгу, не обзаводиться лишними вещами, кроме тех, что легко умещались в рюкзаке, почти изжить из себя обуглившиеся зёрна памяти.       У неё было сколько угодно времени на то, чтобы всё осмыслить. Торопиться было абсолютно некуда, а пространства кругом было так много, что Роуз порой казалось, что она не выдержит такого количества кислорода, разом наполнившего лёгкие. Даже вкус его был иной, чем в оставленной мультивселенной, более резкий, свежий, более привычный.       Она скиталась по мирам, снова, как и тогда, отмеряя и принимая закаты, удары сердца, бившегося сильно и тяжело, вереницу незнакомых лиц и мили дорог как данность. Ключ мерцал и грел сквозь ткань, вытягивая из Роуз, как яд из раны, всю ту тайную тьму, что клубилась в ней последние месяцы.       А потом её мягко и настойчиво потянуло к морю. Всё, связанное с запахом йода и водорослей, как-то притупилось, сгладилось в окружении больших городов, дома которых порой закрывали даже небо. Миновав замызганный глубокой осенью почти безлюдный туристический центр, затем ещё менее привлекательные окраины, Роуз выбралась на открытое пространство, беззвучно лёгшее ей под ноги, обхватившее усталые плечи, забив ноздри солоноватым холодным ветряным желе.       Она откинула голову назад и постояла с закрытыми глазами, глубоко дыша, и изнутри прихватывая пальцами края рукавов. Потом спустилась вниз по тропинке к самой воде, лизнувшей круглые носки её пыльных тяжёлых ботинок. Ключ, зажатый в кулаке, горел так, что немела рука, словно опущенная в очень горячую воду, когда ещё так непонятно, что же чувствуешь – невыносимый жар или ужасный холод.       Прошуршала волна и серым языком откатилась прочь. Воздух лип к коже мокрой тканью.       Отчего-то вдруг насторожившись, Роуз резко обернулась – чтобы увидеть, как по песку, вспарывая его, бежит светлая щель. Песчинки по краям с тихим, едва уловимым шорохом сыпались вниз и, сверкнув шероховатыми слюдяными гранями, исчезали.       Завороженная, она шагнула к разлому, увеличивающемуся на глазах, словно кто-то старательно разрезал почву острым ножом, растягивая края в стороны. Чем шире становилась щель, тем яснее виделось, что цвет её никак не белый, а золотой, изменчивый и невесомый, как туманность.       Присев перед краем на корточки, Роуз прикрыла ладонью глаза от непрестанно крепнувшего света и, поколебавшись, окунула кончики пальцев в субстанцию, на ощупь оказавшуюся, как тёплая водяная пыль.       Что-то мягко толкнулось в сердце.       Мир пришёл в движение.

***

      Где-то очень далеко Доктор крепко сжал руки на периллах, избегая смотреть в глаза рядом.       - Не всего можно избежать. Не всегда, - прохрипел он, стараясь звучать взросло и серьёзно, и не выдать щербинку в голосе.       - Но ты это ты, - требовательно, почти капризно уронила Ривер. Рубленная, не обработанная, как деревянные кубики, речь его нынешнего, видимо, нравилась ей меньше, чем округлое мелкое и безостановочное дребезжание слов его прошлого.       - Каждая ночь – последняя, а каждое Рождество – последнее Рождество, - вполголоса, безадресно проговорил Доктор, уже не заботясь, слушает ли она его. - Времена не вечны. Так и должно быть.       Говорил, и думал о том, как пепел, так похожий на снег, опускался с небес, и оседал на волосах.       ...В ТАРДИС они зашли молча. Роуз закрыла дверь, скинула громоздкий рюкзак и вслед за его шагами медленно подошла к консоли, теребя молнию на куртке.       Она ещё горевала, оплакивала его, уже только мысленно, глубоко внутри, так что ни всплеска не долетало до глаз, не приглядываясь – не заметишь, но плечи, наклон головы, вся фигура - они выдавали. И от этого делалось грустно самому, и слишком ощутимо вдруг почувствовался под горлом узел новоприобретённого галстука.       - Весь мир впереди, а? - проговорил он негромко, скосив взгляд.       Она кивнула, бездумно тронув колёсико на панели.       - Звёзды, ярмарки, гонки, самые первые Олимпийские игры, - рычаги, попадавшиеся на пути, ложились в ладонь идеально, как и прежде, пока они с Роуз медленно, сохраняя расстояние, обходили консоль по кругу, - Дворец Дожей в Венеции - в земной, или в эм дробь сто восемнадцать дробь три дефис два, на выбор, - лагерь римлян на Британском побережье, туманность Андромеды...       Она промолчала, прижав костяшки пальцев к губам.       - Роуз, - позвал Доктор, ещё не зная, что скажет, и видел, как она оборачивается, распахнув глаза, качнувшись на звук голоса, - Роуз... - то самое, долгая O и мягкий шелест S - услышала, уловила, потеплела...       - Да.. - короткий вдох, - Доктор?       И слышно было, как за стенами мимо них несутся кометы и комковатые ядра астероидов, как со свистом сворачивается само время.       - Откуда ты хочешь начать?       ...- Нет такого понятия, как «жили долго и счастливо», - словно резко проснувшись рывком, с холодной водой, почти упав, выдохнул Доктор, борясь с желанием спрятать лицо в ладони. - Это просто ложь, в который мы себя убеждаем, потому что правда тяжела.       «Я испытал это на себе, расплатился за незнание каждым атомом своего тела».       - Долго и счастливо – не значит вечно. Это просто значит время. Ещё немного времени. – поджав губы, заметила Ривер. Не удержавшись, слезливо и ехидно добавила: - Но это ведь не та вещь, что ты бы смог понять?       Он хмыкнет, вдавив в кожу присохшую гримасу. И трудно заворочает языком, попытаясь ответить. Но откуда-то из затылочной части вниз по шее, на плечи, вплоть до кончиков побелевших пальцев вдруг полился золотой поток – уже однажды слышанный, навсегда запомненный, но невероятный, немыслимый, невозможный в самой сути...       До почти лопнувших от участившегося темпа сердец.       Между секундой до и секундой после – бездна, края теряются в сумраке, перепрыгнутая с лёта, не замеченная и неохватная.       И Доктор резко дал задний ход.       - Ты права.       - Что?       Доктор оттолкнулся от перилл и развернулся к Ривер лицом.       - Время. Любое время не тянется всегда, оно циклично, бесконечно поворачивает и извивается, и вовсе не выглядит одной прямой линией. Скорее это россыпь линий разной длины и траектории, как на руках.       - Я рада, что ты это понял, - раздражённая собственной бедой, заметила она. И, помявшись, всё же выдала терзавшую мысль: - Сколько времени есть у меня?       - Двадцать четыре года, - он прикрывает глаза, пульсируя в такт, вбирая в себя становящийся всё более ярким и уверенным зов, представляя, как сквозь космос тянется и подрагивает золотая струна. - Ровно столько длится ночь на Дориллиуме.       Ривер вся подобралась и то ли всхлипнула, то ли попыталась засмеяться, намёк на влагу в глазах, пепельно-затуманенных, неожиданно слегка удивляет, но не трогает – нечто вроде эха от давнего-давнего полузабытого стыда. Она как-то робко шмыгает носом и подвигается ближе.       Давай, Доктор, сделай правильную вещь.       - Желаю хорошо провести время, - говорит он, вежливо склоняя голову в её сторону, и, развернувшись на каблуках, уходит с балкона, уходит от растерянного взгляда бывшей, бывшей, бывшей жены, от безвкусно навешанных повсюду гирлянд, режущих глаз, от этого картонного, рекламного, фальшивого Рождества. И с каждым твёрдым шагом прочь идти становится легче, словно утекают назад все эти бессмысленные года, и ему вновь девять сотен.       Стоит ему закрыть дверь, как ТАРДИС нетерпеливо включает двигатели. Всё-таки это чудесный корабль, самый лучший во всей вселенной, ещё раз убеждается Доктор, взглянув на координаты, нежась в объявшем его сознание золотом, огненном, ласковом невидимом свечении...       Следующее Рождество, нет, даже следующий день, (час!) будет... потрясающим.