Рогатая принцесса

Король Гольбер, проснувшись наутро сидя за столом в своем кресле, не сразу вспомнил, что произошло ночью. А потом все прояснилось. У него теперь была дочь. Прекрасная малютка Эслинн с маленькими рожками, которые нисколько не портили принцессу. Короля охватила такая радость, что он буквально ощущал, как она разливается по его телу. И так было каждое утро. Каждое утро, когда он просыпался и вспоминал, что стал отцом. Вспоминал, что может взять на руки свою дочку, погладить ее по волосам и поцеловать в лобик. Однако было и то, что омрачало эти счастливые дни. Королева Мэйринн не хотела вставать с кровати. Она потеряла интерес ко всему, что происходило вокруг нее. Никаких разговоров, даже на вопросы она отвечала едва заметным кивком головы, а не словами. И на лице Мэйринн застыло выражение не то что безрадостное — это была маска, абсолютно лишенная каких бы то ни было эмоций. В комнате королевы окна всегда были закрыты тяжелыми шторами, поэтому и днем в ней царил полумрак. Служанки, как им и положено по профессии, начали судачить. В итоге многие перестали заходить в покои королевы. Даже сам Гольбер один раз видел, как служанки тянули жребий — кто из них отправится к королеве. Король едва не выгнал девиц, повинуясь сиюминутному порыву, но все же взял себя в руки да так и не выдал того, что заметил их. Разве можно осуждать юные сердца, которые по природе своей сторонятся сердец старых, разрушенных, словно платья, изъеденные молью? К тому же, и самому Гольберу было неприятно заходить к жене. Конечно, по другим причинам. Ему было больно видеть Мэйринн, которая так страдает. Ведь пусть на лице ее не было ничего видно, он прекрасно понимал, что сердце любимой уже все измучалось от боли. Мэйринн отказалась поглядеть на свою дочку. Сам Гольбер несколько раз предлагал жене взглянуть на их дитя, их долгожданное дитя, но королева была неприступна. Гольбер рассказывал, что девочка очень красивая, что он назвал ее Эслинн в честь своей бабушки, что у нее наверняка будут прекрасные темно-рыжие волосы, а глаза серые, в маму… Но королеве было все равно. Она не слушала, лишь рассеянно смотрела в окно, а ее холодные пальцы нервно теребили края покрывала. Так прошла осень. Холодные ветры задували все сильнее. Замок промерз до самого последнего чуланчика, до самой маленькой комнатушки. Все кутались, разжигали камины, расставляли повсюду свечи. Огонь горел круглыми сутками, создавая хотя бы иллюзию тепла. Король часто просиживал часами у колыбельки своей дочери. Ее поставили у камина, а саму девочку укутывали так, что она напоминала снежный ком. Зато маленькие ее ручонки всегда были теплыми. Несмотря на весьма мрачную обстановку в замке, маленькая принцесса часто смеялась и редко плакала. Первое время многие служанки боялись в ней подходить, считая девочку проклятой, но веселый нрав Эслинн смягчал даже самые грубые сердца. Так что в комнате ее всегда было прибрано, а малышка ни в чем не нуждалась. Близился конец зимы. Замок оживился, предчувствуя тепло и трели лесных птиц. Но заболела королева. У ее постели побывал не один лекарь, но все они разводили руками и говорили, что не знают, чем ей помочь, так как им непонятна природа недуга. У королевы ничего не болело. Но она чахла на глазах, а ее легкие раздирал кашель, который все чаще напоминал королю предсмертные хрипы. Королева Мэйринн умерла в середине весны. В тот день ярко светило солнце. Утром Гольбер зашел в покои жены и увидел на ее лице улыбку. Он так давно не видел ее улыбающейся, что боялся подойти и что-то сказать, боялся, что спугнет ее нечаянную радость. Но королева сама заговорила с мужем. — Я ждала тебя, — ее голос был похож на шелест листьев на ветру. Тень тех звонких колокольчиков, что привык слышать Гольбер. — А я надеялся, что ты ждешь. Королева печально улыбнулась и потупила глаза. — Как там Эслинн? Ты говорил, что у нее серые глаза… Это так? — Да, — король не сдержал улыбки. — Пусть у нее медь в волосах, но она похожа на тебя. С каждым днем все хорошее и хорошее. Скоро даже станет прекрасней, чем ты. Затмит на любом балу. Но для меня ты все равно останешься первой красавицей, Мэй. По бледным щекам королевы разлился румянец. — Хорошо. Это хорошо… Мэйринн отвернулась к окну и, казалось, забыла о том, что она не одна в комнате. Несколько минут она сидела неподвижно, а потом резко повернула голову и посмотрела мужу в глаза. Этот взгляд был полон печали и какой-то неизбежности, от которой у короля сжалось сердце. — Рассказывай ей сказки, прошу тебя. Расскажи ей сказку обо мне. — Ты сама ей расскажешь, — король сжал руки жены в своих. — Нет… Нет. Больше королева в тот день не сказала ни слова. Гольбер ушел и весь день провел, разбираясь с налогами, пытаясь отвлечь себя делами государства от этого взгляда, который он до сих пор чувствовал. А к вечеру королева умерла. Она просто заснула посреди подушек и больше ее глаза не открылись. А Гольберу казалось, что они все смотрят и смотрят на него, даже из-под закрытых век. Такие большие глаза, такие серые, словно грозовые облака. Всю ночь король провел у постели жены, сжимая в своих ручищах ее маленькие ледяные руки. А утром он пошел к маленькой дочери. Она лежала и смотрела на него своими серыми глазищами. На долю секунды Гольберу показалось, что он увидел в этих глазах глаза своей жены, полные неизбежности, столь беззащитные перед грядущим. Но наваждение спало. Перед ним лежала его маленькая дочь, у которой впереди была вся жизнь, весь мир, если она пожелает. В то утро в замке простились с одной жизнью. Королеву похоронили тихо. В то утро в замке началась другая жизнь. Король носил свою дочь на руках по всему замку, показывая ей каждый закуток. Он знакомил ее с тем миром, в котором ей предстояло жить.