Два брата-психопата

У меня не было привычки вставать рано утром. И вот уже в который раз просыпаясь рядом с Джиёном, я удивлялась тому, как он умудряется спать крепким сном, когда за окном уже давно встало солнце. С его-то рабочей сменой. Он лежал в позе эмбриона, обнимая руками колени и прижимая их к груди, но я смогла заметить, что этот парень лежит без футболки. Что за странная любовь к эксгибиционизму и как давно она у него? Потянувшись в постели, я чуть приподнялась, чтобы разбудить его и сразу поругать, но не успела и слова вымолвить, услышав тихие бормотания. – Прости, прости, прости... – повторял он, крепко сжимая глаза, и его лоб покрывался мелкими испаринами. Опустив ухо к его лицу, я внимательно прислушалась, не зная, как разбудить его, чтобы не напугать. – Я не могу это контролировать. Прости. Мне очень жаль, – продолжал он, и я ужаснулась, когда заметила, что он начинает царапать ногтями свою грудь. – Джиён, – позвала я его тихо и в панике поднялась на колени, хватаясь за его ладони. Он был слишком сильным и всё пытался продолжать самобичевание, даже не просыпаясь. Хоть и кожа парня была покрыта татуировками, сквозь выцветший тёмно-синий рисунок я могла заметить красные царапины, которые оставляли его ногти. – Проснись, – прикрикнула я в страхе и, несмотря на боль, со всех сил пыталась держать его ладони. – Прости, это больше не повторится, – бормотал он, мечась из стороны в сторону. – Я обещаю, – на этих словах я неосознанно начала легонько ударять его по щекам. Я не знала, видит ли он кошмар или это реальное событие из его жизни. Почему-то я чувствовала себя частично виноватой, ведь вчера мы открыли тему о его семье, которая, как я уже поняла, вызывает у него не самые приятные эмоции. – Джиён, слышишь меня? – спросила я, свободной рукой похлопывая его щёку, пока другая была в цепком плену его ладоней. Он перестал метаться в постели и, самое главное, царапать себя, но всё равно не просыпался, продолжая безмолвно двигать губами. – Это я, Сонхи. Соник, – прошептала я, готовая расплакаться в любую секунду. – Не пугай меня так, сволочь, – контрольный хлопок по щеке, и глаза парня медленно открылись. – Джиён! – прикрикнула я, прижимая обеими ладонями его щёки. – Что? Что случилось? – прохрипел он, запыхавшись, и осматривался вокруг. – Ты чего? – он непонимающе уставился на меня, и я заметила, что он крепко прижался к моей майке, растягивая её. Я тяжело выдохнула, садясь на кровать, и прикрыла ладонями лицо, надеясь не расплакаться сейчас. Тихо бормоча себе под нос проклятия в его сторону, я пыталась унять страх, засевший внутри и отдающий частым сердцебиением. Он опять это сделал. Опять заставил меня бояться за его здоровье, хотя клянётся, что совершенно здоров. – Соник, – услышала я его шёпот, ощущая робкое прикосновение на своём плече. – Я же... не сделал... ничего такого? – спросил он дрожащим голосом и приобнял меня за талию. – Ничего такого? – иронично переспросила я, посмотрев на парня недовольным взглядом, и быстро вытерла ладонью влажные щёки, так и не сумев остановить слёзы. – Ты хоть помнишь, что видел во сне? Он отрицательно покачал головой, и это разозлило меня ещё больше. Но я же не могла злиться на Джиёна за то, что он увидел кошмар. Мне хотелось назвать его долбанным психом, тем самым выплеснув негативные эмоции, пережитые сразу после пробуждения, но почему-то я посчитала это слишком оскорбительным. Сглотнув слюну, я протянула руку к его груди, проводя кончиками пальцев по красным дорожкам, оставшимся от царапин. – Ты отчаянно просил у кого-то прощения, – прошептала я и, подняв на него взгляд, увидела его удивлённо расширенные глаза. Но он не смотрел на царапины, его взгляд метался из стороны в сторону. Джиён кусал губы и сжимал пальцами простыню. Я пожалела, что сказала ему про его кошмар. Ведь, судя по его задумчивому взгляду, это какой-то отрывок из прошлого, который он не хотел бы вспоминать. – Джиён... – начала я, не решаясь отвлекать его от мыслей, – может, тебе стоит опять сходить к тому психологу? Она вылечит твою бессонницу и... – Психотерапевт, – перебил он меня нервным тоном и опустил на меня виноватый взгляд. – Ты лечишь мою бессонницу, Соник, всё хорошо, – проговорил он успокаивающе, но это совсем не действовало. *** Сославшись на то, что мне надо доделать перевод и отправить его шефу, я, отказавшись от предложенного совместного завтрака, практически выбежала из его квартиры. Мне нужно было время для того, чтобы в одиночестве и спокойствии подумать над тем, что было в его жизни и что сейчас происходит с Джиёном. Подсознательно я считала себя трусихой, так как со стороны могло казаться, что я бросила его, но оправдывала себя тем, что должна ему помочь и для этого нужно самой собраться с мыслями. У моего соседа определённо были какие-то психологические проблемы, которые до сих пор мучают его. И чем дальше шли наши отношения, тем больше они выявлялись для меня. Я не хотела давить на него тем, чтобы он выложил всё, что произошло в его жизни, но не могла заметить, как забытые раны проявляют себя с новой силой. Получив одобрительную смс-ку от шефа, я даже не могла толком обрадоваться тому, что он остался довольным моим переводом. Я понимала, что оставляя Джиёна одного, я делаю хуже не только ему, но и самой себе. И когда я собиралась было выйти из своей квартиры, чтобы пригласить парня погулять на свежем воздухе, как зазвенел мобильный. – Слушаю, шеф, – ответила я безразличным тоном, готовая уже открыть дверь. – Сонхи, получила мою смс-ку? – спросил тот второпях и, не дожидаясь моего ответа, продолжил говорить: – Выполнишь мелкую просьбу? Мой ассистент ушёл в отпуск, а ты, я знаю, учишься в одном потоке с Сынхёном… – Я не могу, – перебила я его, сразу же отказавшись, так как просьба была связана с этим дебилом. Да, мне было жалко его, но не настолько, чтобы выполнять что-то для него. – Это не займёт и получаса, – говорил шеф чуть ли не умоляюще. – Просто поехать в больницу, забрать его больничный лист и вернуться в редакцию за очень важной статьёй из газеты «Junge Freiheit», – мужчина говорил таким воодушевляющим голосом, что будь я дурочкой, то реально подумала бы, что это поручение займёт меньше тридцати минут. – «Junge Freiheit»? – я не смогла сдержать свою увлечённость и радость, ведь эта газета являлась одной из самых популярных в Германии, и получить разрешение на перевод одной из их статей не так уж просто. – Я так поняла, вы не дадите мне перевести статью, если я откажусь выполнять ваше поручение? – сразу же спросила я деловым тоном, поняв намёки редактора. – Так точно, – ответил он таким же серьёзным голосом, и мне пришлось лишь покорно кивнуть, проговорив еле слышное «Сейчас приеду». Я оправдывала себя тем, что это всё ради карьеры и что Сынхёна, несмотря на всю его ублюдочность, нужно хотя бы раз навестить в больнице. Всю дорогу до редакции и до больницы перед глазами стояло лицо Джиёна, разочарованно смотрящего на меня за то, что я бросила его, хотя понимала, что не сделала ничего плохого. Я не хотела бежать от парня, просто так получилось, что меня позвали по работе в тот момент, когда я хотела его навестить. Нет, он не лежит на полу в бессознательном состоянии или в бреду, царапая себя и стены. Утешая себя этими мыслями, я как можно быстро шла по больничным коридорам, ощущая себя прислужницей Сынхёна. Я знала, что в Сеуле у него никого нет, и, конечно же, самому придти в офис за больничным листом у него не получится как минимум неделю, но почему именно мне так везёт с этим парнем. И, как назло, увидев блондина в койке, лицо которого было покрыто синяками, а торс забинтован, моя совесть не разрешила мне посмотреть на однокурсника презренным взглядом, и мне даже пришлось заботливо улыбнуться ему. – Сынхён, здравствуй, – пробормотала я, неуверенно оглядываясь по сторонам. Он безразлично кивнул мне и повернул голову к окну, не проронив не звука. И что это вообще значит? Я старалась держать себя в руках, как минимум, потому что в общей палате находился подросток с загипсованной ногой и старик с повязанной рукой, который внимательно следил за мной. – Как себя чувствуешь? – задала я самый тупой вопрос, который можно задать человеку, находящемуся в его состоянии, и даже умудрилась выдавить усмешку, которая предполагалась быть дружелюбной улыбкой. Подойдя ближе к его кровати, я чуть ли не рвала больничный лист пальцами и мысленно проклинала парня за то, что он умело игнорировал меня, заставляя чувствовать себя неловко и даже виноватой. Словно я была водителем автобуса, который привёл его в это состояние. – Я тут пришла забрать твой больничный лист. У фрилансеров, как я, такого нет, – подметила я, словно специально напоминая Сынхёну, что пока ему оплачивают больничный, я работаю за него. Главное, не проговорится про статью Junge Freiheit, а то, кто знает, может он чудным образом вылечится и решит вернуться на работу. – Рада, небось, что я в таком состояние, – произнёс он злобным тоном, так и не повернув ко мне голову. – Нет. Я не радуюсь чужому горю, – я с трудом сдержалась, чтоб не ударить его в лицо тонким листком бумаги, который, надеюсь, больно вдарил бы по его сломанному носу. – Я ж не виновата в том, что ты не умеешь переходить дорогу, – усмехнулась я и сразу же пожалела об этом. Не потому, что это было низко с моей стороны говорить так человеку в гипсе, а из-за резко обращённого ко мне взгляда, полного ненависти и отвращения. – Прости, – прошептала я, но было уже поздно. – Ну что ты, не извиняйся. Пусть он извиняется за то, что уродился таким психом! – кричал он, приподнимаясь на месте. – И как ты, вообще, нашла такого... – О ком ты? – перебила я чуть ли не шёпотом, не уверенная в том, услышал ли меня Сынхён. – Ты про водителя автобуса? При чём тут я? – Ага, водитель автобуса, – ухмыльнулся он, показывая пальцами кавычки, и по-странному скалился. – Молодой человек, пожалуйста, не повышайте голоса. Вы находитесь в общей палате, – произнесла только что вошедшая медсестра предупреждающим голосом и погладила испугавшегося старика по спине, пытаясь уложить его обратно в кровать. – Что я должен там подписать? Давай сюда. Не хочу тебя видеть, – устало проговорил Сынхён через минуту молчания, пока я пыталась переварить его слова и вникнуть в их смысл, хотя совсем его не видела. Я и не хотела видеть в них какой-то логики, так как боялась реально быть замешанной в том, что он сейчас в таком состоянии. Скорей всего, эта авария немного ударила по его психике, и это просто посттравматическая реакция. Ничего не ответив, я дрожащей рукой протянула ему лист и ручку, боясь, что парень в любую секунду опять начнёт на меня кричать и скажет то, что я уже не смогу проигнорировать. Выходя из здания больницы, я думала о том, что надо ещё раз как-нибудь навестить Сынхёна, раз он решил не предупреждать никого из родственников. Но эта мысль постепенно терялась, пока я доезжала до офиса редакции. Мне хватило сегодняшнего дня и странной истерики. Моё эго твердило мне, что я ни в чём не виновата, но что-то глубоко внутри волновало меня, заставляя чувствовать жуткое угрызение совести. – Сонхи, ты здесь? – шеф махал ладонью перед моими глазами и щёлкал пальцами другой руки. – Здесь, – неуверенно ответила я задумчиво. – Как там Сынхён? – спросил он, с трудом отобрав у меня больничный лист, который я слишком крепко сжимала пальцами. – Нормально. Хотя... Нет, ненормально, – я не знала, что ответить, так как до сих пор оставалась под впечатлением от короткой встречи с больным. – Главное, что не ужасно, – усмехнулся шеф, к счастью, оказавшимся безразличным к физическому и моральному состоянию работника. – За проделанный труд я вознагражу тебя, как и обещал, – с этими словами я быстро позабыла о волнениях насчёт слов Сынхёна, хоть и знала, что это ненадолго. *** Шеф не просто дал мне статью на перевод, он чуть ли не два часа говорил мне про важность этой статьи и возлагаемую на меня ответственность. Ещё час он показывал мне переписку с редактором Junge Freiheit, с которой, кстати, ему помогал Сынхён, и твердил про то, как было сложно добиться разрешения на перевод. Вот тогда я стала чувствовать себя мерзко, ведь переводом статьи должен был заняться Сынхён, так как именно он старался получить разрешение. Теперь я понимала его злость на себя. Скорей всего, он догадался, что статью дали мне. Конечно, наш шеф не ждал бы, пока тот выздоровеет. Мне было обидно за однокурсника, и я даже хотела отказаться от перевода. Радости от полученного шанса проявить себя совсем не было, и, уставшая от непрекращающихся мыслей, я медленно поднималась по лестницам, почему-то забыв про лифт. И первое, что я почувствовала, волоча ноги в сторону своей квартиры, это резкий запах краски. Сразу же повернув голову в противоположную сторону, я вспомнила о Джиёне и о том, что оставила его в сомнительном состоянии. Дверь в его квартиру была приоткрыта, и я без стука вошла в неё, сразу же закашлявшись от запаха, окутавшего весь дом. – Джиён! – позвала я парня, уже догадываясь, что он тут устроил. Решительность и спонтанность парня уже не должны были меня удивлять, но я не могла скрыть изумлённого взгляда от вида квартиры. Неаккуратно уложенные на полу страницы газет были покрыты капельками розовой и красной краски, но меня шокировали отчётливые голубые следы ступней, ведущие в сторону гостиной. Не снимая сандалий, я пошла по следам Джиёна, и мой взгляд уставился на голые танцующие ягодицы, двигающиеся из стороны в стороны. Я прислушалась, но музыка не играла, да и сам парень ничего не пел, просто танцевал, крутя в руке валик, и хаотично вёл им по белой стене, оставляя неаккуратные розовые дорожки. – Опять голый, – тяжело вздохнула я тому, что он стоит в одном кухонном фартуке, и старалась не смотреть на гипнотизирующие взгляд ягодицы. Я не хотела что-либо говорить о «шедевре», который он сотворил, поэтому отмахнулась и улыбнулась, когда Джиён повернул ко мне голову. – Соник! – он беспечно бросил валик, к счастью, упавший на газетную страницу, и радостно подбежал ко мне, сразу же обнимая. Я мысленно благодарила небеса за то, то длина его фартука, измазанного невысохшими каплями краски, доходила почти до колен, но когда осмотрела свою майку пастельно-жёлтого цвета и джинсовые шорты, была готова убивать. – Идиот! – крикнула я, толкая его в грудь, и по глупости пыталась пальцами оттереть краску, лишь размазывая её по ткани. – Моя майка! – чуть ли не хныкала я, сердито топая ногами по полу, и злобно бросила сумку на диван, направляясь в сторону ванной. – Соник, водой краску не отмыть, – услышала я ухмыляющийся голос парня и, мысленно согласившись, остановилась на полпути. – Не волнуйся, – продолжил он тихим голосом, встав за моей спиной, – купим тебе новую, – с этими словами он стал медленно опускать бретельки майки, но я быстро поняла, что он пытается сделать, и повернулась к нему, сердито уставившись. – Что за ужас творится на твоих стенах? – спросила я, указывая на стены гостиной, неравномерно покрашенные в разные цвета и с которых всё ещё капала краска. Я ощущала себя жёнушкой, вернувшейся домой после сложного рабочего дня, а когда смотрела на виновато опущенный взгляд Джиёна, то вдобавок чувствовала себя его мамочкой. – Я просто... не люблю белый цвет, – прошептал он, поворачиваясь в сторону, и опустился за валиком. Ну вот, теперь ещё и перед парнем своим я чувствовала съедающую изнутри вину, хотя всё ещё считала, что права. У Джиёна хорошо получалось давить на жалость, а когда он сидел на корточки, ковыряясь валиком в банке краски, я просто не могла устоять. – Эта майка мне всё равно не нравилась, – проговорила я, подойдя к нему, и тоже опустилась на корточки. Мне нужно было расслабиться, и я знала, что Джиён поможет мне в этом. – Надеюсь, у тебя есть ещё один валик.