наперегонки

Чем ниже опускалось солнце, пригревая землю золотистыми лучами, тем больше учеников стало подтягиваться в школьный двор, понежиться на только скошенной траве и просто расслабиться, забыв на время о наступающем вместе с духотой стрессе. Решающие будущее экзамены, выпускной, последний звонок застревают в горле комом нерешительности. Следующая станция – взрослая жизнь? А что делать, если еще не готов и живешь в детстве, смотря на мир глазами новорожденного младенца, когда все кажется новым и необычным. На самом деле, так и есть, переступая черту между школой и университетом, детством и юностью, мир меняется, повезет, если останутся окружающие – пойдут с тобой рядом, так же пугливо оглядываясь и неловко улыбаясь новым возможностям и образовавшимся проблемам. Случайным прикосновением поддержат за руку, когда споткнешься об остроконечный валун, и ненавязчиво подтолкнут вперед, когда замешкаешься. Но если идти одному… есть возможность не разодрать в кровь колени, как в три года, побежав за бабочкой, а свернуть шею, раздробив позвонки, упав с утеса и захлебнувшись воздухом. Когда-то давно Чонгук решил, что пойдет один, несмотря на возможный обвал, он верил, что справится, никто не будет гнилым обрубком тащиться сзади, тормозя движение. И сейчас, в самый ответственный момент своей жизни, он наконец-то остается в одиночестве. Прячется в тени дерева, наблюдая за безмятежными компаниями, развалившимися на траве и скамейках, непринужденно болтающими о повседневной рутине. Трудно сказать, счастливы они или притворяются, жаждут перемен или хотят застыть во времени. Чонгук смотрит вскользь, в этот раз, улавливая больше эмоции, чем действия, ему интересней, какое моральное состояние заставляет людей совершать тот или иной поступок, нежели воздействующие события извне. Последнее изучено слишком хорошо, чтобы уделять аналитической трактовке время, давно пора удариться в мир, в котором напрочь отсутствуют логика, и потерялся здравый смысл. Его внимание привлекает троица, рассевшаяся на скамейке неподалеку, из уст одного вырывается знакомое «Чонгук», а после доходит, что речь идет о нем самом, к тому же, не особо лестная. - Слышали что-то в последнее время о Чон Чонгуке? – ехидно ухмыляется разлегшийся на скамейке. – Вот и я тоже. Нашего маленького бунтаря поставили на место? Папочка отобрал денежки? – вызывая у друзей издевательский гогот. - Он и правда притих, то есть, и раньше-то ни с кем, кроме Хосока и Намджуна не контактировал, а сейчас вообще тише воды, ниже травы. Мне кажется, его просто киданули, пусть теперь сидит со своим прогнившим эго в гордом одиночестве, - поддерживает второй, сплевывая на землю и размазывая носком кроссовка слюну, словно втирая в грязь Чонгука, от которого досталось каждому в классе, но которого отчего-то все равно задевает, хотя должно быть по обычаю пофиг. - Да конечно Хосок с Намджуном его просто кинули, парни они не тупые, уж просроченное дерьмо почуять смогут, а Чонгук такой и есть, насквозь. Фу-у, я б ему заехал по его смазливой мордашке, навесил на себя побрякушек и думает, что круто выглядит, - третий пинает скамейку и колошматит воздух, явно наслаждаясь тем, что может безнаказанно обсуждать чужие грехи за спиной, когда в лицо никогда не скажет, стушевавшись и упав в ноги, моля о пощаде. Чонгук вмешиваться не собирается, впитывая оскорбления сполна, под кожей скребет и зудит, но глубокое дыхание помогает унять распыляющийся гнев. На правду не обижаются. Хосока с Намджуном у него уже вряд ли когда-либо получится вернуть. - Вот так его, так! – гиенистый гогот раздается вновь, имитируя различные боксерские удары и представляя лицо Чонгука, вместо воздуха. – Сосунок! - Кого ты назвал сосунком? – вопреки всем ожиданиям Чонгука на горизонте появляются неизменно обсасывающий леденец Намджун и заискивающе щурящийся Хосок. Они нависают над разошедшейся компанией, заставляя сжаться и прикусить языки, а Чонгука озадаченно нахмуриться: парни точно не могли заметить его в тенистом укрытии, так в чем же дело? - Намджун!.. – вскрикивая слишком высоко для своего привычного тона, приветливо улыбается один из них, тот, что увлеченно втирал собственную харчу в траву. – Да мы тут… мм… о Чонгуке вспоминали, ну об этом, мелком выскочке, вы ведь поссорились с ним, да? – слегка обретая уверенность. – Так ему и надо! Кем этот пиздюк себя возомнил, так ведь? Пару раз согласно кивнув, Намджун демонстративно медленно вытаскивает чупа-чупс изо рта, смакуя ягоду на языке, прежде чем обратиться к говорившему. - Мелкий пиздюк здесь только ты, - ярко скалясь. – Знаешь, крохотный такой и отвратительный, как личинка майского жука, они еще жирные и склизкие, прямо как твои словечки, - Намджун ведет липкой конфетой по щеке внезапно покрывшегося испариной парня и улыбается. – Примерно такой. У сзади стоящего Хосока вырывается смешок, Намджун всегда умел искусно ставить зашедших слишком далеко одноклассников на место, с малиново-клубничным вкусом. - А ты чего ржешь, пидор?! – не выдержав противно скользящего по щеке леденца, возникает парень, бросаясь в сторону вмиг охладевшего Хосока. - Как ты меня назвал? – шипит Хосок, останавливая внезапный натиск и приподнимая осмелевшего задаваку за грудки. – Повтори. - Да ладно, неужели Хосок-и научился драться? – выдает один из оставшейся компании, делая вперед два уверенных шага, усмехаясь. По телосложению он явно уступал Хосоку, но никак не Намджуну, который, не мешкая, приложил того виском о скамейку. - Он всегда умел, - сплюнув прямо в окровавленное из-за пошедшей носом крови лицо. Третий, заорав во все горло, попытался сделать ноги, но тоже был остановлен Намджуном и отправлен в нокаут к своему дружку, а вот первый останавливаться не желал. Стоя лицом к лицу с задетым за живое Хосоком, он только больше раззадоривался. - Пидор. Самый настоящий. Я прекрасно видел, как вы с этим лошарой Тэхеном миловались. Небось долбитесь в жопу по выходным, да? Можно поинтересоваться, а ты снизу?.. – на последнем слоге злорадная ухмылка парня окрашивается в бордово-красный, а у Хосока щиплет костяшки от въевшихся в кожу зубных следов. Намджун не вмешивается, лишь одобрительно подмигивает, продолжая размазывать оставшихся по сиденью. Надолго бедную троицу не хватает, уже через пять минут они сверкают пятками и темными пятнами на недавно скошенной траве. Намджун с Хосоком удовлетворенно вздыхают, присаживаясь на нагретую скамейку, самое время расслабиться и понежиться на солнышке. - Скинешь сигарету? - Да, конечно. Намджун щелкает зажигалкой, а Хосок глубоко затягивается, щурясь от ярких лучей. Оба все еще люто ненавидят Чонгука за предательство, но поступать так же не могут, ведомые дружеским долгом и честью. …У смиренно наблюдавшего за развернувшейся картиной Чонгука не дрогает ни один мускул, он лишь отрешенно кивает в пустоту и скрывается во тьме кустарников.

***

Все началось с жалостливого «Хе-ен, поехали на море», повиснув на Хосоке во время обеда. Тэхен давно грезил вырваться из Сеула на природу, ближе к свежему воздуху и свободе; река Хан уже не устраивала, хотелось чего-то более масштабного, не заменителя, а натурального продукта. Близились весенние каникулы, поэтому Хосоку пришлось согласиться, к тому же, в школьной столовой все еще было слишком много любопытных глаз, а Тэхен, как известно, цепкий. - Но мы ведь возьмем с собой Чимина, да? Я хочу, чтобы вы подружились, - счастливо улыбается Тэхен, чуть ли не подпрыгивая на месте, пока глаза Хосока округляются, а рядом сидящий Чимин давится бутербродом. – Ты ведь поедешь с нами, Чим? - Э-эм? – не скрывая своего недовольства, Хосок отцепляет от себя любвеобильного Тэхена и переводит неуверенный взгляд на еще более обескураженного Чимина с недожеванным хлебом во рту. – Я думал, ты хотел провести время вдвоем? - Да, но еще больше я хочу, чтобы мой парень и лучший друг нашли, наконец, общий язык, - супится Тэхен, обиженно поджимая губы, когда понимает, что ни один из парней не выказывает должного энтузиазма. - Тогда со мной едет Намджун, - решительно вставляет Хосок, обмозговав ситуацию, а на удивленно вскинутые брови Тэхена спокойной поясняет, подмигивая: Я хочу, чтобы мой парень и лучший друг нашли общий язык. - Куда я еду? – вовремя появившийся на горизонте Намджун, кажется, единственный, кого искренне заинтересовала поездка. - С нами на море, - широко улыбается Хосок, с еле сдерживаемым смехом наблюдая смену эмоций на лицах младших. - О, отлично! Возьму плавки! - Намджун… - но недовольные стоны умело игнорируются, заглушаясь чавканьем. Им четверым определенно нужно стать друг другу ближе. Выбранный для поездки день обещал быть ясным и безветренным. На пусанском море царил штиль и умиротворение, которые, к сожалению, группе из четырех не совсем адекватных подростков предстояло испортить. Разбуженный субботним утром в шесть с копейками Чимин все еще не был благодарен богу за вынужденный отдых на свежем воздухе, всю дорогу в электричке он спал на тэхеновом плече, а, придя на пляж, не переставал ворчать, что солнце слишком яркое, и песок забивается в обувь. Намджун же, напротив, был всем предельно удовлетворен, как и обещал, надел плавки, но воспользоваться, к счастью, не смог, будучи остановлен на полпути в воду зорким Хосоком, нервно посмеивающимся уже на протяжении двух часов. В целом, можно сказать, что все было не так уж плохо: красивый пейзаж, морской воздух, духовное умиротворение и новые совместные воспоминания. Спонтанная вылазка в другой город действительно сблизила и поменяла предвзятое мнение о многом, ведь часто, пообщавшись с кем-то в отвлеченной обстановке, думаешь «а он, оказывается, нормальный». Если честно, то это выражение здесь немного неуместно, хотя бы потому, что, только придя на пляж, Тэхен достал из рюкзака излюбленную селфи-палку и принялся снимать все, что движется или подает признаки жизни, однако, камни тоже периодически попадали в кадр, не забываем, мы на природе, нужно познавать атмосферу духовности и инь-ян. - Чимин, иди сюда! – переключившись на фронтальный режим, Тэхен уже подозвал к себе вовсю кривляющегося перед камерой Хосока и буквально силком притащил сдержанного, давящего улыбку Чимина. Где-то на заднем плане Намджун не упустил возможности залезть-таки в воду, проклясть Посейдона за то, что море такое ледяное и мельком засветиться в кадре в одних только плавках. Бесценный кладезь воспоминаний для будущих внуков. Устав от бесцельной беготни по, слава христу, безлюдному пляжу, парни приняли обоюдное согласие: прерваться на перекус. Усевшись на принесенные с собой пледики и начав хомячить домашние бутерброды с колбасой, разумеется, было решено травить офигенные истории из серии «а в детстве я упал в канаву…». - Знаешь, почему я тебя все это время недолюбливал, Намджун? – интересуется Тэхен, готовясь выдать ключевое событие собственной жизни. – Потому что в третьем классе младшей школы ты вылил мне в шкафчик маринад из-под кимчи. Непонимание на лице Намджуна сменяется диким хохотом, попутно заражая и всех остальных. - Это, вообще-то, не моя идея была, а Хосока. - Что? Пф, да не может такого быть, я тогда был паинькой, - Хосок фыркает, отводя от себя подозрения, но незаметно пихает Намджуна в бок, шепча злобное «ты дебил?». Тэхен, конечно, замечает, только виду не подает, оставляя детские неприятности в далеком прошлом и концентрируясь на благополучно складывающемся настоящем, где даже Чимина прорывает на короткие смешки и сдавленное «придурки». Все вроде как налаживается, отпускаются на ветер годовые невзгоды, уносясь дальше линии горизонта и растворяясь где-то между водой и небом. Однако тучи, как правило, подползают бесшумно, сероватой тенью и немым безмолвием. Чонгук стоит в метрах пяти от веселой компании и не рискует подойти, понимает, что лишний. Он удачно подслушал разговор ребят о намечающейся поездке, долго размышлял об увиденном в школьном дворе и о причинах намджунова и хосокова поступка, но не пришел к логическому заключению, поддался нелогичным эмоциям и поехал следом, на следующем поезде. А теперь стоит совсем близко, но слишком далеко, чтобы сказать то, что задумал, надеется, что кто-нибудь заметит, но обрадуется, если оставят без внимания. Замечает Чимин. Весь день он не прекращал хмуриться, не скрывая, что отчасти завидует отношениям Тэхена и Хосока – простым и радужным, даже во время грозы их совместное небо переливается семью цветами, у них же с Чонгуком на двоих была бездна, в которой не слышен удар камня о землю, не произносятся заветные слова, и ведется нескончаемая борьба на выживание. - Чонгук! – вырывается обрывистым вскриком и топится в разбушевавшихся волнах. Чимин пытается подняться и подбежать, спросить, в чем дело, обнять, поцеловать, что угодно, но не может даже сдвинуться с места. Чонгук смотрит как-то тоскливо, нечитаемо и больно, хочет что-то сказать, но губы обветрились и замерзли, а парни замирают в ожидании, боясь спугнуть немую связь. - Ребят, я… - начинает Чонгук, но не заканчивает, прерванный сорвавшимся с места Чимином. Он подбегает, спотыкаясь, запинаясь о песочные горки, хватает за края развевающегося на ветру пальто и смотрит испуганно, не зная, чего ожидать. Парни за спиной удивленно охают, а Чонгук пытается совладать с дрожащими от холода губами, солнце спряталось за вечерними тучами, запрещая насладиться закатом. Выдохнув, Чонгук переводит взгляд на Чимина, скрыто ища поддержки в преданных глазах, и находит, Чимин чуть заметно кивает, крепче сжимая в кулаках мягкую ткань пальто: давай… - Простите меня. Выходит, будто на другом языке, тихо и неловко, стыдясь неверного произношения, Чонгук учится извиняться, а под ноги Чимина капает крохотная капелька, окрашивая песок в темно-коричневый. Чонгуку не нужно много слов оправдания, ему хватает двух, произнесенных впервые, в качестве маленьких шажков к новой жизни, пока что неуверенных, стесняясь собственной слабости. Раньше он жил по строго выведенным правилам, разбирался в каждой мелочи и крутил человеческие жизни на пальцах, словно кольца, но теперь, когда прежний образ жизни отобрали, разорвали в клочья и впечатали в бетонную стену с высеченным «реальность», двигаться вперед стало трудней. Глаза слезятся из-за поднявшегося ветра, Чонгук шмыгает носом, ожидая вынесения приговора, веря только в то, что Намджун с Хосоком заступились тогда за него не напрасно. Дар речи исчезает у всех: смущенные переглядывания, кивки головой, вопросительные взгляды. Первым поднимается Намджун, за ним, цепляясь за рукав толстовки, Хосок, и последним, споткнувшись о собственные ноги, Тэхен. Чимин стоит спиной, зажмурившись, а Чонгук вновь приобретает непроницаемое выражение лица, прикрываясь безопасной маской. Проходят десять мучительных секунд, прежде чем Намджун оживает, радостно кивая. - Конечно, чувак, в чем вопрос. Мы прощаем. Облегчение – первое, о чем думает Чонгук. Кончики губ тянутся за веревочки, вырезая в привычной маске свое настоящее «я». Странное чувство, когда от счастья сводит мускулы, наружу вырывается задорный смех, совсем не схожий с безумным клокотом, он сливается с шумом прилива и утопает в чужих улыбках подбежавших парней. Хосок хлопает по спине, подмигивая, безмолвно соглашаясь с Намджуном, что все обиды давно забыты и похоронены, а Тэхен невзначай указывает на все еще прижимающегося к Чонгуку Чимина, грозно щурится, пытаясь выглядеть уверенно, но выходит наигранно-забавно. Чонгук достойно принимает угрозу, прыская, наклоняется к шмыгающему носом Чимину, сбавляя натиск парней. - Ты чего? – Чимин поднимает заплаканные глаза и не верит увиденному, потому что на лице Чонгука по-настоящему искренняя, широкая улыбка, он стирает с чиминовых щек слезы и смотрит с нежностью, легким беспокойством. В этот момент Чимин понимает, что его зависимость достигла своего апогея и развалилась на куски от одной только улыбки. Приходит осознание, что, если он и помешан на насилии, то только на чонгуковом, никакого другого не нужно, только Чонгука, пожалуйста, вот такого, счастливого и безмятежного, с лезущей в глаза, развевающейся на ветру челкой, с глазами, заменяющими спрятавшийся за облаками закат – яркими и слепящими, поглощающими густыми медовыми лучами – и улыбкой… Которую Чимин не выносит, накрывает губами, сцеловывая солнечных зайчиков, скачущих между, а Чонгук затягивает в свои сети глубже, игнорируя восторженные возгласы и протяжный свист, прижимает крепче, оберегая, тоже извиняясь, но только без слов, секретной печатью на двоих.

***

В один день Юнги понимает, что больше не может учиться на юридическом. Проектные работы, доклады, все настолько не его, что делается на автомате, конспекты исключительно фотографируются на телефон у сокурсников и никогда не читаются. Юнги спит на парах, потому что вечерами неизменно работает в кофейне, там он действительно наслаждается жизнью, погружаясь в густые кофейные гущи и вязкие сиропы. Но в последнее время чего-то нещадно не хватает, точнее, кого-то. Намджун оказался не из тех, кому нужно повторять дважды, стал покупать кофе в отвлеченных местах, пусть и давился безвкусной пенкой, к Юнги больше не совался, обходя кофейню за квартал. Юнги почему-то надеялся, что Намджун будет более настырным, еще предоставит возможность все объяснить и исправиться, но он не стал, отпустив с концами, оставив коротко вздыхать и каждый раз изможденным возвращаться к равнодушному Джину, готовящему ужин. Поэтому, в очередной раз вернувшись домой, Юнги не заваливается по обыкновению на постель, а собирает рюкзак, выгребает из ящиков все свои скудные сбережения и крепко целует Джина в последний раз – на прощание. - Прости, - больше он ничего не может сказать, да и не нужно, все понятно без лишних объяснений, сочится очевидностью в воздухе. Джин лишь кивает, не собираясь останавливать, потому что впервые видит в глазах Юнги непоколебимую решимость; в груди легким дуновением проскальзывает радость, перемешанная с гордостью: тот, кого так долго готовил к самостоятельной жизни, наконец-то смог избавиться от оков. Джин ведь ни разу не тиран и желает Юнги лучшего, просто хотел убедиться, что тот выживет без мамочкиной заботы и не потеряется среди груд мусора. - Не пей слишком много кофе, - бросает он на прощание, в последний раз чуть сжав руку Юнги с бренчащими на ней подаренными подвесками. Юнги не смог полностью избавиться от воспоминаний о Джине. Выбор, куда пойти, был невелик, но предопределен и продуман уже давно. В гаражах, как всегда, было тихо и безлюдно, а Хосок нашелся ковыряющимся под любимым мотоциклом, весь в саже и масле. Услышав шаги, он выкатился на свет, удивленно оглядев мнущегося на месте Юнги с тяжелым распухшим рюкзаком за спиной. - Хосок, сейчас прозвучит странно, но можно мне пожить у тебя, пока я не накоплю на нормальное жилье? - неловкая пауза снедается в плавящейся жаре безоблачного неба, Юнги поджимает губы и опускает взгляд, боясь услышать отказ, машинально добавляет: У меня есть кое-какие деньги, могу платить аренду, если хочешь… - Ты с дуба рухнул, что ли? – ошалело интересуется Хосок, поднимаясь на ноги и обтирая руки и рабочую майку. – Какие деньги, Юнги? Живи, конечно, прибирайся только и малышку не трогай, - довольно похлопав мотоцикл по бамперу. Испугавшись резкой реакции, Юнги сначала сжался, а после недоверчиво нахмурился, смотря на Хосока, как на сумасшедшего: Серьезно..? - Конечно! Придумал тоже, аренду платить он будет, я что, на психа похож, чтобы брать с тебя деньги? - Ну, как тебе сказать… - все еще не веря в такое быстрое соглашение, бормочет Юнги, повыше подтягивая громоздкий рюкзак, весящий столько же, сколько его спонтанно-решительная новая жизнь.