deadly sins

гордыня

Дмитрий Ларин всегда был уверен в двух вещах: он — высшее создание (номер раз) и его окружают идиоты (номер два). Не то чтобы он был как-то категорически «за» касательно последнего, но факт номер один радовал его, это несомненно. Выражение недовольства и раздражения не сходило с его лица, а превосходство читалось в каждом жесте. Его существование — одна насмешка над всеми прочими. Раздавать приказы и советы — обычная практика, но он делает это особенно хорошо. Вещает о чем-то в объектив камеры, делится щедро, не жалея, наставляя неразумную чернь на путь истинный. Критик не подбирал слова, не выдумывал себе фундамент речи – её, как таковой, не было. Это умение было в крови. Если ты используешь оружие, которым "можно убить, можно спасти, можно полки за собой повести", то владей им максимально безупречно. Излагай мысли так, чтобы у слушателя не возникало никаких внутренних противоречий, чтобы он мог, не зная фактов, но ни секунды не сомневаясь, отделить агнцев от козлищ. Не впадай в стандартные клише, тебе ни к чему типовые схемы, иначе чем ты лучше других? Только в случае владения этим оружием в совершенстве оно станет путем к человеческому сердцу. Казалось, Ларин сам порой не осознавал, что за рупор он держит в руках и какой властью обладают его слова. Но, что самое ужасное, на самом-то деле блоггер понимал это предельно ясно. Сперва было тяжело, поскольку все зависело только от мужчины. Каждое действие, каждое слово было продумано, нет права на ошибку, нет права на то, чтобы где-либо оступиться. Он навскидку вешал ценники и ярлыки на всех людей, тщательно отбирая тех, кто еще пригодится, и тех, кто не нужен. Дима всегда знал меру в количестве друзей и врагов. Вторым приходится тяжко. Ларин смотрит на них и отсеивает, удаляет. Уничтожает. Чувство, которое, вероятно, испытывали революционеры, сбрасывая на землю статуи императора. Стоит лишь приложить небольшое усилие, потянув за наброшенную поверх мраморных плеч веревку — сотни, нет, тысячи рук, подобных твоим, поддержат ход волнообразной реакции, оставляя вместо тебя лишь оболочку, спокойно плывущую по течению общей деструкции. Энтропии духа. «Знаешь, твоя проблема в том, что ты мнишь себя каким-то новатором, что на самом деле в народе называют долбоебизмом», — смеется Поперечный, а циник сцепляет зубы и делает выводы. «Аморальная мразь! Женоненавистник! Бесчувственная сволочь!» — мелькает в комментариях, и критик улыбается, польщенный столь лестными оценками. Выкрики, попытки уязвить — лишь прямое доказательство зависти, направленной на него. Правильно, недостойные, бросайтесь в крайности. Вам все равно не достичь. Вы все жалкое подобие на высокую материю. Созданные из мусора. Он же всегда стремился к лучшему. Это его движущая сила в этой чертовой эволюции. И пока все добирались до низших ступеней, он уже стоял на одной из первых глав. Мужчина не готов разменивать превосходство на миролюбие, потому что превосходство — это власть. Если ты владеешь ею, то ты являешься создателем. Он всегда хотел дотянуться до небес. Ларин был самоуверен сверхмерно. Эффект от его тирад был, улей разбужен. Оставалось лишь направить его в правильное русло. — Кто дал тебе право решать за других? — в один из дней вдруг взрывается Юлик. Частые претензии-напоминания, сомнения в его способностях и возвышение себя над всеми прочими нехило били по самолюбию комика. Ему хочется разразиться гневной тирадой, выплеснуть все накопившееся, но мыслей так много, что он не может собрать их воедино. И не поймешь, правда ли Ларин возвел себе пьедестал или же Онешко его туда выпихнул? Мужчина ждет, пока собеседник завершит свой гневный спич и успокоится, чтобы в следующую секунду вновь встряхнуть его словесной пощечиной. — Я бы ответил тебе нечто столь же длинное, но мне плевать на то, что ты скажешь, поэтому просто отъебись. — Тяжко без тех, кто пришел бы на помощь в трудную минуту, — комментирует это Реш спустя несколько дней, когда Юлик уже пребывает в Москве и подыскивает себе квартиру, заливая глаза в перерывах между поисками и буквально поселившись в барах. — Уж тебе ли не знать об этом, не правда ли? — парирует Ларин, и из его тона становится очевидно, что ей будет полезно ослабить тугой узел заинтересованности и сострадания, затянутый вокруг ее горла. Пусть каждый занимается своим делом и не лезет в чужую жизнь. Еще давно Дима усвоил, что подпускать людей к себе слишком близко столь же губительно, как вложить врагу в руки флакончик яда и рассказать, где стоит любимая чашка. Так и Юле предстоит многому научиться, уж Ларин покажет пример. Иллюзия идеала на то и дана, чтобы к ней стремиться, не так ли?