Сейчас и много лет спустя

      Прежде, чем подпустить к себе преподобного Максвелла, Юмико нарочно тянет время: медленно расправляет сбитую волглую постель, поодиночке выпутывает из-под чепца маслянистые пряди, расшнуровывает башмаки; полуподземная келья утоплена в темноте, разреженной недобрым предутренним светом из зарешёченного окошка под потолком, всё приходится делать наощупь, и молодой диакон, теряя терпение, плавными шагами подбирается ближе — по загнанному дыханию, шороху стягиваемых чулок. Юмико щурится, обшаривая тумбочку в поисках очков, и, наконец, сдаётся, уступает размытому чёрно-белому силуэту, только по привычке судорожно втискивается в спинку кровати.       Отец Энрико смотрит куда-то мимо неё — на неопрятный ком простыни, гармошку чулка в башмачном зеве, — говорит, суеверно стыдясь этой запущенности:       — Рукава, воротник — тоже...       Она послушно принимается за скользкие пуговицы, застревает пальцами в тугих петлях; пока терзает манжеты — Максвелл расставляет на неструганном столе кувшин со святой водой, плошку, лампаду на три свечи и замирает, не раскрыв Библии.       — Всё, ваше преподобие, — послушно, как велено, сообщает Такаги и демонстрирует ему худые до безобразия предплечья, исхватанные до синяков.       Он устраивает холодные ладони у неё на затылке, поглаживает вкруговую, унимая мучительную пульсацию. Раскровенённое темя ещё не зажило — это она в прошлую пятницу билась о кованое изголовье, и шея, руки, икры её, приоткрытые монастырским платьем, изобилуют красноречивыми метками — шрамами, ссадинами, выпирающими венами.       — Скажи, брат мой Рико, — не выдерживает Юмико, с усилием разлепляя губы — губы тоже перечёркнуты свежим рубцом, — мне уже не будет так... больно?       Ей уже не положено звать его братом, но она зовёт, желая обезопасить себя, ведь незнакомый непреклонный диакон пойдёт на всё, чтобы выпытать имя той, что сидит у неё внутри, а прежний братец Рико пощадит, в час расплаты рассудит по сердцу.       Максвелл придерживает жест руки, устремившейся за пазуху, присаживается перед ней, поднося ко рту девичьи ладошки.       — Ты веришь мне, Юми?       Когда дождливой апрельской ночью отец Андерсон покидает Рим по воле Святого Престола, оперившийся воспитанник увязывается за ним до самых ворот, явно томясь невысказанным, и паладин, угадывая его смятение, ободряюще треплет юношу по впалой щеке.       — Что-то ещё не выяснили?       «Скажи ему, скажи, — вертится на языке шёпот Хайнкель, — пусть придёт, посмотрит, поможет ей...»       Энрико молчит, опускает веки, прячет нежно-зелёный хрусталь.       — Нет, падре. Счастливого пути, и да хранит вас Господь.       Они остаются втроём перед лицом чего-то страшного, неизведанного, уповая на защиту крёстного знамения; Вольф ловит его пальцы в рукаве сутаны — «Сказал? Рико, ты сказал?», — а Юмико после заутрени едва стоит на ногах и, криво улыбаясь, жалуется на головную боль.       — Успеется. Подождём покуда, — отрезает Максвелл.       Новая весна крепнет, набирает разбег, а послушница Такаги, напротив, становится всё легче и прозрачнее. Каждый раз, переодеваясь при Хайнкель, она норовит забиться в угол, но от Вольф не укрываются ни болезненная голубизна, ни костистые изгибы тощего тела, ни затушёванные захваты отчётливо нечеловеческих рук.       — Плохо дело, Рико, — басит Хайнкель, — напиши падре, позвони ему, вызови, не хочешь — просто дождись, чтоб тебя!       — Ждать нельзя, — убеждает её Максвелл, прижимая к груди требник с мотком пеньки, — мы справимся силами «Искариота».       Он может сколь угодно благоговейно повторять, что «Искариоты» призваны быть угнетателями язычников, борцами с еретиками и мастерами экзорцизма, — сам он до такого мастерства ещё не дорос. Этот факт не волнует Максвелла: раз за разом он запирает подвальную дверь, оставляя Хайнкель маяться под ней на грязном полу, и выходит лишь на рассвете. Юмико после таких ночей сутками не встаёт с простыней, закапанных воском и кровью, а Вольф клянётся себе, что немедленно сдаст этого зарвавшегося щенка Андерсону, как только тот выйдет на связь; раз уж сан так вскружил поганцу голову — пусть его низложат, отдадут под церковный трибунал, но короткие перерывы между посещениями Энрико буквально сводят Юмико с ума, и она просит сама, тряся подругу за полы подрясника:       — Позови его, Хани. Она просит, чтобы он пришёл.       И Хайнкель, выйдя промозглой ночью на задний двор и застав под смоковницей Максвелла, забывает и об Андерсоне, и об инквизиторском суде, раскуривает сразу две сигареты, одну протягивает товарищу.       — Эй, ты... делай. Делай... как тебя учили.       И он снова доливает воды в плошку до краёв, бесполезно — выкипает всё до дна, в духоте кельи свечи мгновенно гаснут. Глаза у Юмико огромные, жёлтые, с вертикальными зрачками, Максвелл ни жив ни мёртв прикипает к стулу, в мокром кулаке у него — погнутые звенья серебряной цепи да осколки раздавленного лампадного обода. Жалобное щебетание то переходит в неистовый рык, то взмывает ввысь, закладывая уши, на немыслимую частоту, — на исходе сил Юмико кренится ему на колени, и у плача её поистине ангельская мелодика.       — Ты веришь мне? — снова спрашивает Максвелл.       Пульс у неё нитевидный, пропадающий, она смотрит сквозь него и чуть слышно бредит, но он, как и положено добропорядочному пастору, касается её лба оборонительным жестом. Голос совести изнутри подсказывает: этой ночи ей не пережить, а ему — не узнать заветного имени, не одержать верх, а значит, есть на то воля Божья.       — Верю, — кротко роняет Юмико, и в мягко сомкнутых ресницах не видно слёз. — Верю, брат мой.       Протягивая Максвеллу костлявые руки в узел пеньковой петли, она верит до конца: как бы ни был жесток и непреклонен инквизитор, брат её рассудит по сердцу.       В этот же час за много миль от Рима, где-то в глухом приходе отец Александр Андерсон ставит точку в обнадёживающем письме к Энрико о своём скором возвращении.