Сейчас и много лет спустя

      Его извечный нечитаемый вопрос, посыл могучий и захлёстывающий, Интегра распознаёт сразу, едва одолев тропу росистого шелеста. В слабом мерцании луны у агатовой церковной ограды Алукард, опустившийся в перламутровые травы, вросший в них всей скульптурной сутью, подобен мифической горгулье, и она замирает за его спиной, поглощённая видом своего оживающего чудовища.       Несколько шагов между ними неспособны ввести в заблуждение, обернись они даже милями. Интегра почти не дышит, прокуренные лайковые пальцы прижаты ко рту, — её беззвучное присутствие всё равно будет прорываться в пасторальной тиши скрипичным стоном, сочным запахом, и противиться кровной связи невозможно.       — Моя Хозяйка здесь.       Леди Хеллсинг вслушивается в этот ядовитый бас, смакует тысячекратное эхо, будто покачивает в ладони бокал алого вина. Интонация тёмного сказочника щедро дорисовывает ей картину, сокрытую от несовершенного зрения, и только теперь она в полной мере различает его согнутые плечи, в тени которых бьётся что-то живое, контуры приятно округлого женского тела, мелькающую синеву казённой экипировки. Чутьё не подводит Интегру: жертва уже непоправимо ранена, и дух от неё исходит — тяжёлый, нахлёстом, — не страх, а последнее отчаянное безрассудство.       — Слишком много усилий ради единственной цели, — невозмутимо произносит леди Хеллсинг.       Алукард только удушливо, обворожительно смеётся, и тем яростней сжимается чужая рука на его боку, подошвы ботинок конвульсивно врезаются в сырую землю.       — Ты позволишь, Интегра?       Над головой безостановочно кружится темень, глоток дыма не приносит успокоения.       — Да.       Его Хозяйка остаётся позади — и это самый участливый наблюдатель, которого он мог бы пожелать. Алукард склоняется над изгибом белой шеи, — каждый раз эта тончайшая мука, это изысканное наслаждение абсолютно новы. Чистый до хрустального звона сосуд он принимает неторопливо, благоговейно, и стихийная жажда вскоре изукрашивает чужую кожу гроздьями кровавых цветов. Иссякающую борьбу, картинно плавные движения немёртвого Интегра лицезреет бесстрастно, не шевелясь, ей начинает казаться, что она чувствует тёплую влагу артериального устья, солоноватый привкус пота, ритмичные колебания пересохшего зева, что она оказывается вовлечена в отвратительный и искушающий физиологический процесс. Цепкая рука в разорванном кителе охватывает пояс Алукарда в подобии объятия; крови в изящном теле, распластанном на его коленях, восхитительно много. Свою невинную, по-птичьи трепетную жертву Князь укачивает у груди, удерживает за вихрастый палевый затылок, её крупную судорогу скрадывают громада его фигуры, полы крылатого плаща. В этот острый электроимпульсивный момент Интегра неосознанно сжимает ладони в кулаки, сглатывает кисловатую слюну, и на одно лишь слово — «Довольно!» — ей сейчас так не хватает выдержки.       Насыщение настигает и её, затапливает по горло, и вслед за ним оживает, наполняется звуками весь мир. За ближним междулеском слышатся рокот вертолётных лопастей, рёв заводящихся машин, возгласы солдат, воздух вполне обыденно пахнет замшелой речушкой и пылью просёлочной дороги.       — Мы возвращаемся, слуга.       Алукард размыкает руки, запрокидывает голову, одновременно оказываясь в двух измерениях. В одном он видит, как с его колен безвольно соскальзывает, погружаясь в перламутр трав, девчонка-полицейская с остекленевшим взором, а в другом — как его Хозяйка, снисходительно усмехнувшись, идёт назад к спящему Чеддару и кутается, как в шинель, в прекраснейшую из ночей.