Сейчас и много лет спустя

      Ватикан, штаб XIII Легиона, 1967 год       Он дрогнувшей рукой снял очки, сощурился на сквозную решётку конфессионала – ничего толком не было видно, кроме белого лица в чёрном охвате апостольника. Собрался, вдохнул поглубже.       — Ты хочешь покаяться в чём-то, сестра Беатриче?       Регентша за решёткой была молодая и посеревшая от горя, с глубокими светлыми, до дна выплаканными глазами и свежей кровоточащей раной в сердце. Андерсон тайком разглядывал её — смутно блестящий крест на груди, римская тройка, вышитая по рукаву рясы. Специальные Силы Ватикана, отдел «Иоанны». Одна из немногих женщин в Легионе, страшная кара подземелий; гремучая смесь инквизиторской силы и гордости — и сейчас она снова пришла к нему, украдкой пробралась в конфессионал. Не к духовнику своего отдела, — к нему.       — Да, падре.       Тревога сушила горло, хотелось курить.       — Я слушаю тебя.       — Алессандро?..       — Да, я... — голос сорвался. О чём пойдёт речь, он знал, но нуждался в подтверждении. – Говори.       — Я клянусь тебе, никто не знает. Никто не узнает. Клянусь тебе своей верой, — она пропустила горошины чёток в длинных пальцах.       Кругом было тихо, исповедальня давно опустела, только слышно было её высокое прерывистое дыхание. Андерсон вспомнил яркими отрывками — хоры семинарии, её изумительное сопрано, звонкое внатяг под самые своды, её чувственное до головокружения — Gratia plena, Dominus tecum, её саму — северянку из Тосканы, холодный лезвенный взгляд чуть раскосых глаз.       — Это был мальчик.       Он поперхнулся, сжал в кулаке полу сутаны. «Был». Беатриче приподняла створку, накрыла его руку своей, прошептала спокойно:       — Мне не нужно отпускать это, падре. Этого даже Господь не отпустит. Но ты — ты должен знать.       — Боже правый. — Мысли едва вязались в членораздельную речь. — Когда?       — В ночь перед Сретением, — какая издёвка, подумал он. Она ещё была в нём — целиком, одним могучим наваждением. Её скрипичный голос, её скрипичное же крепкое тело, которое и на ласку отзывалось, как на прикосновение к тугим струнам. Жёсткая постель в холодной и сырой келье молодого регенератора, её горячая нагота под тонким шерстяным одеялом, её безупречная белизна, её девственность, отданная без капли сожаления, её журчание — «Алессандро, la mia gioia», и каждый её стон — как песня.       Он никогда её не любил.       — Мальчик, — потерянно повторил он. Нет, это не могло быть правдой, но плоть и кровь, отданная навсегда в чужие руки, была от него.       Была.       — Ты знаешь, чего мне это стоило, падре? Уберечь от позора нас обоих? Нет, падре, — она надтреснуто усмехнулась, — ты не знаешь...       Она была права: Инквизиции нужны были самые стойкие и непорочные. Они же были людьми со своими страстями и слабостями, которых не удавалось задавить даже жесточайшей дисциплиной, даже перед ликами святых. Андерсон знал всё с самого начала; изнанкой он был Иудой, наружностью — терпеливейшим пастырем. Он проповедовал гражданским, отпускал грехи, крестил младенцев и наставлял детей постарше, и они тянулись к нему, как к надёжному общему отцу. Он собирал вокруг себя доверчивых, никем не обласканных приютских, всё думал о Беатриче, безвозвратно исчезнувшей в закоулках «Иоаннов», и считал месяцы. «Не бойся, падре, — смело сказала она ему на прощание, — для паствы ты останешься безгрешен.»       «Вот только перед Всевышним ответишь сам».       — Грехи слуг церкви так и останутся в её лоне, — устало добавила она. — Не ищи вовне, Алессандро, — и призналась: — Фердинанд Люк. Ты слышал?       — Я служил там, — ответил Андерсон. Служил. Искал «Искариоту» новых волчат и всегда находил. — Как... как зовут?       Она промолчала, поднялась со скамьи, тяжёлый подол зашуршал по дереву. Он опустил голову, вдавил в ноющие виски кончики пальцев.       — Живи дальше, сестра. Тебе будет отпущено.       Андерсон видел сквозь решётку её неприступный взгляд сверху вниз, бледные щёки, излом бескровных губ, волнистую прядь светлого пепла из-под черноты апостольника.       — Кто бы тебе отпустил, падре. Прощай. Остальное найдёшь по святцам.       Опустевший конфессионал отозвался тонким всхлипом скрипки.       Первая февральская страница в потрёпанных святцах начиналась с ни о чём не говорящего «Энрико».