Так сильно

Молчание затянулось. Девушка на пассажирском сидение тяжело дышала, отцепив ремень безопасности, глядя на который водитель лишь хмыкнул, сам он уже давно безопасностью пренебрегал. Рикель не решалась заговорить. По дороге домой её воображение рисовала нечто эффектное и очень самостоятельное. Вот она выходит из джипа, картинно хлопнув металической дверью, гордо поднимает очки на гриву рыжих волос. Её дыхание ровное, а походка уверенная. Она спокойным голосом объясняет отцу все обстоятельства неудавшегося дела, беря всю ответственность на себя. Отец кивает, отпуская и её, и Адана. Затишье. Спокойствие. Облегчение. Но все кардинально изменилось: её смелости не хватало даже на то, чтобы взяться за эту чёртову ручку. Пальцы все время соскальзывали с гладкой обивки дорого авто, ловили воздух и беспомощно опускались на сидение. Она перевела взгляд на водителя, друга и соучастника одновременно. Дюран, давно заглушивший двигатель, все ещё сжимал руками руль с такой силой, что вены сдулись. Он тоже тяжело дышал, но пытался это скрыть. Взгляд темных глаз в окружении длинных ресниц, не отрываясь смотрели перед собой, наблюдая за происходящим на улице. Рикель мягко коснулась его напряжённой руки, парень дернулся от неожиданности, краешки его губ сочувственно изогнулись, он моргнул, но взгляд не оторвал. — Долго мы тут не просидим, — с паническими нотками в голосе произнёс он. От долгого молчания его голос охрип и слов было почти не разобрать. — Я знаю. — Ты же понимаешь, что тебе ничего не будет, — зависть проскользнула в окрепшем голосе. — Я не позволю. Она сжала его предплечье своей рукой, мягко поглаживая подушечкой большого пальца загорелую кожу. Впервые за все время она осмелилась поднять глаза и посмотреть на веранду, где в глубоком удобном кресле пил чай массивного телосложения мужчина, от которого, без преувеличения, зависела их жизнь. — Он все равно уже знает, — снова подал голос Адан, поворачиваясь к девушке, перехватывая ее руки своими. — Нам нужно выйти, Рикель, слышишь? Она слышала, но как же ей хотелось сейчас оглохнуть, ослепнуть или вообще испариться. Ей было очень противно от самой себя в эту минуту. Где твоя смелость, девочка, где та уверенность, с которой ты втянула в это человека, который любил тебя больше жизни, который может этой самой жизнью сейчас и поплатиться. — Я туда не пойду, — вырывается её тихий испуганный голос и тонет в напряжение, повисшем в машине. — Тогда я пойду один. Я не буду прятаться, не буду прикрывать свой зад. Как там говорят русские, — он сделал вид, будто это сейчас это самое важное, — Перед смертью не надышишься. Так вот, тебе ничего не будет, отец никогда не причинит боль единственной дочери, наследнице, — с ноткой зависти продолжает Дюран, берясь за ручку двери. — А мне вот вряд ли удаться остаться невредимым. Так стоит ли пытаться задержать час расплаты. — Стой, нет, — Рикель вцепилась в кожу его куртки. — Давай придумаем план. — Ты уже один раз его придумала, — придушенный смешок, больше похож на издевательство. Рикель чувствовала себя очень виноватой, ведь именно она неделю назад уговорила его помочь в очередной вылазке на «ту территорию», именно она придумала и отработала, как ей казалось, идеальный план, именно она грезила гордостью отца за удачное дело. Юная Масиес вообще очень дорожила мнением отца, лезла вон из кожи, дабы заслужить одобрительный кивок и улыбку в свою сторону. Когда девушку только посвятили в тайну работы папы, ее охватил страх, презрение и какое-то подобие ненависти к собственной семье. Она не понимала эту вражду, не любила оружие и очень боялась за свою жизнь. Но время все расставило на свои места. Тебе нужно просто понять, что стоит за этим всем, как-то сказал Марио после очередной истерики дочери на эту тему. Власть, моя дорогая. Ты никогда не сможешь получить её в той мере, в коей ею обладаем мы, на честной работе. Он предложил ей перестать разводить сопли и хорошенько подумать над этим. И она подумала. Рикель была сообразительной, образованной и всегда умела найти для себя выгоду. И, когда ее расчеты были окончены, а эмоции и чувство справедливости были отброшены назад, она наконец-то осознала все привилегии такой игры в гангстеров и сменила гнев на милость. Дочь Марио старалась не отставать от дел, чем радовала главу семьи и заставляла тяжело вздыхать мать. Я тобой горжусь, как-то сказал отец. Она сумела натравить полицию на главаря их соперников. Всего то потребовалось немного поменять документы и подсунуть ложного свидетеля. Конечно, ничем серьезным это для него не обернулось, но невидимый счет, который вели оба клана, пополнился баллом в пользу Масиес. Но все провалилось, их засекли и обязательно последует ответный удар, поэтому сегодня она не ждала, что папа скажет ей о своей гордости, наоборот, она молила всех богов, чтобы отец просто промолчал. Лучше так, чем его гнев. Марио славился жестким характером, неконтролируемым гневом, а несколько лет испанской тюрьмы, в которую он попал еще молодым, сделали из него настоящего зверя и теперь, когда весь бизнес и власть его отца перешел ему, не жалел никого: ни врагов, ни друзей, ни семью. Он вышел из машины, хлопнул дверью и уверено двинулся в сторону своего босса. Адан понимал, что девушке в машине за его спиной, которая не спешила выходить, ничего не будет. Он не винил ее, не обижался, он все прекрасно понимал. Нелепая ошибка, которой он не помешал случиться. Он, Адан Дюран, не помешал юной Рикель напасть на банк, находившейся за пределами их юрисдикции, напасть на банк в неделю перемирия между ними и Касерес. Теперь от них нужно было ожидать ответа, и черт его знает, каков он будет. Рикель так и не открыла дверь. Судорожно хватала воздух, раскаленный до предела, он проникал через открытые окна машины. Рука пьяно водя по приборной доске, сумела нащупать нужную кнопу, стекла окон машины медленно ползли вверх. Звук пощечины и отменная испанская ругань не долетели до ушей девушки.