Всё дело в сплетнях

      Слухи всегда разлетались по Сейрейтею с необыкновенной скоростью. Стоило кому-то лишь обмолвиться словечком, случайно или преднамеренно, как оно тут же передавалось из уст в уста, облетало каждую комнату, проходило через каждого шинигами и, конечно же, искажалось до неузнаваемости.       Так было и в этот раз. Очередная пятница, очередной вечер, очередная попойка в казармах десятого отряда, которая среди офицеров лояльно называлась празднованием окончания рабочего дня, и ничего нового: все те же лица, все тот же пьяный смех, все те же разговоры в небольших группках, разбитых якобы по интересам. На деле же все обсуждения сводились к заезженным и изжеванным слухам.       Рангику Мацумото, сидящая, вопреки своим обычаям, в стороне от толпы, обвела помещение скучающим взглядом. Плескающееся в чоко саке явно не могло сейчас поднять ей настроение, а про шинигами, жужжащих вокруг словно пчелы, и говорить не стоило. Рангику хотелось чего-то нового и грандиозного. Рангику хотелось сенсации. Громкой, скандальной, грязной, безумной. Рангику хотелось какого-то невероятного события, которое затмило бы всеобщее помешательство, потому что слушать о нежных романтических отношениях между Ичиго Куросаки и Рукией Кучики ее порядком достало. Куда ни глянь, обязательно увидишь перешептывающихся коллег, а до ушей так или иначе долетит имя одного из виновников этого безобразия.       Сперва одна из главных сплетниц Сейрейтея и сама активно поддерживала беседу на внезапную тему, но примерно через неделю она начала понимать, что обсуждение чужой личной жизни в чрезмерных количествах пагубно влияет на ее здоровье (и вовсе не из-за отсутствия своей, нет). Через две недели от одного упоминания об Ичиго или Рукии у нее начинал дергаться правый глаз, а руки так и чесались от желания врезать несмолкающим шинигами.       Когда Куросаки пришлось покинуть Сейрейтей, Рангику несказанно обрадовалась (хоть и усердно пыталась это скрыть) и впервые за все это время легла спать со спокойной душой. Следующий день был одним из самых худших в ее жизни. Началось все с невинного вопроса Хисаги о том, не ухудшатся ли отношения сладкой парочки после ухода Ичиго, продолжилось как бы невзначай интересующейся о состоянии Рукии Кусаджиши, а потом... Вся та череда вопросов и предположений снилась Мацумото в кошмарных снах. Друзьям вроде Киры и Абарая (боже, а они каким боком об этом болтают!) девушка мягко намекала на то, что спешит, особо назойливым шинигами, чьи лица она едва помнила, нескромно огрызалась в ответ, а под конец дня, уже не разбирая, кто, где и о чем ее спрашивает, просто носилась в шунпо до тех пор, пока не свалилась с ног от усталости.       И вот сейчас лейтенант десятого отряда отчаянно пыталась уловить в шуме голосов хотя бы намек на разговор на другую тему. Попытки ее не увенчались успехом, зато привлекли внимание хорошего друга, не в первый раз отмечающего, что королева сейрейтейских попоек не в духе.       — Рангику! — окликнул ее Кира, каким-то чудом еще остающийся трезвым в этом балагане. Он поймал ее взгляд и двинулся к столику, за которым она сидела. — Скучаешь?       — Не то слово, — мрачно отозвалась Мацумото, глотнув саке. — Ты только посмотри на них! И не надоедает же всем трындеть о Рукии и Ичиго! Да ладно они-то, а ты о чем думаешь? В ту же степь уехал со своими рассуждениями об их счастливом будущем.       — Разве есть что-то плохое в том, чтобы порадоваться за такую чистую влюбленность? — неопределенно пожал плечами Изуру. — Сейчас нечасто встретишь отношения, основанные на доверии, помощи и взаимопонимании, поэтому и неудивительно, что Ичиго с Рукией производят такой фурор. Добавь к этому тот факт, что Куросаки — герой Общества Душ, а Рукия — сестра Бьякуи Кучики, которого все представляют в роли антагониста в этой истории, — и получится невероятная сказка о двух влюбленных.       — Это не повод занимать все свободное время разговорами о чужой личной жизни, — презрительно фыркнула Рангику, снова блуждая взглядом по толпе.       — Не так уж много их все и обсуждают. Просто никто, кроме тебя, на этом не зацикливается. Все живут своей жизнью, иногда задают обычные вопросы и получают не менее обычные ответы. Поверь, последнее время многих куда больше волнует, почему ты выглядишь, как зомби, и шарахаешься от всех, кого встретишь.       — Я вовсе не... — вспылила Мацумото, поворачиваясь к Кире, но он уже спокойно шагал к выходу. Из разговора с другом девушка поняла только одно: или все вокруг рехнулись, или она сошла с ума. В любом случае, решалось все просто и легко, поэтому Рангику отбросила сомнения и, прихватив с собой несколько бутылок саке, направилась к месту, где в небрежных позах сидели Юмичика и Шухей.

***

      Рангику была не единственным человеком, которого бесцеремонные разговоры о личной жизни Ичиго и Рукии выводили из себя. Как раз в то время, когда госпожа Мацумото довольствовалась компанией изрядно подвыпивших шинигами, Бьякуя Кучики сидел у себя в кабинете и мерно постукивал деревянным кончиком кисти о стол. Обычно это успокаивало. Нет, не постукивание, а каллиграфия. Всегда можно было выделить немного свободного времени, отправить лейтенанта на тренировку с отрядом (или подбросить ему лишнюю работенку и уединиться в поместье), достать ханси и, обмакнув кисточку в чернила, неспешно вырисовывать иероглиф "спокойствие".       Но не сейчас. Сейчас раздражало все. От этого самого иероглифа до легкого дуновения ветра через открытое окно. Он чувствовал жгучую ярость, разливающуюся по венам, нездоровое возбуждение и желание снести к чертям собачьим весь Сейрейтей со всеми его неугомонными сплетниками.       — Капитан, не желаете чаю? — подал голос Ренджи, которому велено было закончить со всеми отчетами за эту неделю. До этого он молча выполнял свою работу, лишь изредка поглядывая на Кучики. Как один из наиболее приближенных к нему людей, Абарай давно научился различать его немногочисленные жесты и сейчас точно знал: с капитаном что-то не так.       — Нет, — безразлично откликнулся аристократ, совершенно забывший, что его лейтенант все еще здесь. Впрочем, общей картины это не меняло: Бьякую бесило все.       — Капитан, — Абарай почему-то решил, что оставлять его наедине с собой нельзя, и позволил себе продолжить: — Вас тоже напрягает обсуждение...       — Нет, — все так же равнодушно отрезал Кучики, переводя взгляд на подчиненного и слегка щурясь, словно в попытке получше его рассмотреть. — На сегодня хватит, можешь быть свободен. Оставшуюся работу доделаешь завтра.       Дождавшись, пока Ренджи еще раз подозрительно посмотрит на него, относительно аккуратно сложит в стопку листы с документацией и соизволит наконец унести свою задницу из кабинета, Бьякуя протяжно выдохнул. Напрягало ли его обсуждение отношений рыжеволосого юнца и его собственной сестры? Нет. Оно не просто напрягало, а заставляло все внутри клокотать от гнева. Сам по себе факт о том, что шинигами позволяют себе открыто говорить о личной жизни одного из членов клана Кучики, приукрашивая ее всевозможными подробностями, задевал гордость мужчины и бил по самолюбию. Но с такой-то мелочью Бьякуя еще мог смириться. Хотя, мелочью это выглядело только на фоне последующих проблем.       Самой главной особенностью сего кошмара был Ичиго Куросаки, из которого и вытекали все насущные проблемы.       Во-первых, несмотря на все подвиги, всю силу и всю храбрость (или безрассудство, как справедливо считал Кучики), Бьякуя в жизни не доверил бы этому самоуверенному мальчишке свою сестру. Как бы ни расхваливало Ичиго Общество Душ, как бы ни старалась уговорить его Рукия, Кучики не мог бы оставить ее на попечение этому лохматому придурку.       Во-вторых, именно в этого лохматого придурка Бьякуя был влюблен. Скрывать подобное не составляло труда: в умении держать себя под контролем мужчине позавидовал бы кто угодно. Только иногда, в моменты, когда Куросаки находился слишком близко, смотрел на него, Бьякую, слишком пристально, а взгляд его становился искрящимся и озорным, Кучики набирал в легкие побольше воздуха, делая вид, что временный шинигами его раздражает. И смерив последнего ледяным взглядом, гордо удалялся. Но почему-то именно сейчас самоконтроль куда-то испарился. И как ни печально было это признавать, самолюбие Бьякуи одерживало верх: ревность хлестала его гораздо сильнее, чем чувство ответственности за сестру, хоть сам он усердно доказывал себе обратное.       Вздохнув, Кучики сложил принадлежности для каллиграфии в ящик стола и, поднявшись, направился в свое поместье. Ночь обещала быть долгой.