Всё дело в сплетнях

      Ичиго неспешно накладывал на свою тарелку различные закуски, каждый раз занося палочки над угощением и медля в попытках решить, что же именно ему хочется. Несмотря на разгулявшийся с последнего приема пищи (на минуточку, им был ранний завтрак, а сейчас на улице уже темнело) аппетит и на обворожительные ароматы представленного перед ним многообразия блюд, мысли Куросаки то и дело возвращались к событиям получасовой давности, а сердце начинало радостно трепетать.       Если бы Ичиго только знал, что произойдет, если на Бьякую хорошенько наорать, то сделал бы это еще в их первую встречу в Каракуре, хотя тогда, наверное, Бьякуя его все-таки четвертовал бы. Боже, да он и предположить не мог, что взгляд того ледяного аристократа может быть таким затуманенным от злости и желания и что его губы могут быть такими горячими! Такими соблазнительными — Ичиго посмотрел на сидящего напротив мужчину, в отличие от него, давно занятого приемом пищи, а не ее выбором, и еле удержал в руках палочки, когда тот осторожно слизал с краешка губы каплю соуса. Бьякуя сидел за столом все так же гордо и прямо, как и сегодня утром, как и все предыдущие разы, когда Куросаки застигал его за едой, но как будто что-то поменялось. Как будто движения его стали более мягкими, а поза — более расслабленной, несмотря на то, что позвоночник все еще был вытянут, словно струна. Как будто ему было комфортно в обществе Ичиго — от этой мысли у мальчишки в груди разлилось приятное тягучее тепло, и он мягко улыбнулся.       — Ичиго, ты рискуешь остаться без ужина, — подметил Бьякуя, ненадолго оторвавшись от своего ритуала поедания риса. Улыбка Куросаки перешла в разряд смущенной, но жутко довольной, и он быстро положил себе на тарелку несколько кусочков жареного тофу, после чего принялся орудовать палочками со скоростью, казалось, присущей ему лишь в банкае. Бьякуя задержал взгляд на своем торопливом госте, и уголки его губ приподнялись в легкой полуулыбке. Оказывается, Ичиго Куросаки может быть вполне молчаливым и не кричать на каждом углу по поводу любой мелочи, но вместе с тем оставаться таким же непосредственным и непоседливым. Переставать щетиниться, защищаясь от окружающего мира, и становиться покорным и уютным, как большой мурлыкающий кот. Душа мужчины полнилась нежностью при виде такого Ичиго, и Бьякуя осознавал, как давно не чувствовал себя по-настоящему счастливым.       Тогда они простояли минут пять, просто глядя друг другу в глаза и этим непрерывным зрительным контактом одну за другой пробивая те стены, которые разделяли их в силу разницы в служебном положении, возрасте, воспитании и жизненных ценностях. Когда оказалось, что их не разделяет уже почти ничего, и Бьякуя своим бедром ощущал возбуждение Ичиго, за фусума раздался голос прислуги, приглашающей главу клана к ужину. Так как оба шинигами пропустили обед, а Куросаки еще и позавтракать нормально не соизволил, было решено все-таки прерваться и унять сначала голод иного характера. И стоило признать, было что-то особенное в этом неторопливом ужине с витающем в воздухе чувством легкой недосказанности.       — Бьякуя, — Ичиго выдержал паузу, дожевывая порцию риса, и деловито поинтересовался: — И что теперь?       — Если ты закончил с едой, я попрошу подать чай, — мужчина не без толики удовольствия подметил, как на лице Куросаки промелькнула тень раздражения. Определенно, тому было не до чая, но Бьякуе уж очень захотелось его поддеть.       — Еще не закончил, — спокойно констатировал Ичиго, вопреки ожиданиям хозяина поместья, предвкушавшего какое-нибудь обиженное наивное высказывание. Под пристальным наблюдением последнего, блистательно сохраняя невозмутимость, Куросаки потянулся за курицей и, обмакнув кусочек в кисло-сладкий соус, отправил ее себе в рот. И палочки обхватил губами слишком туго, и продвинул их излишне глубоко, и голову назад для пущего эффекта запрокинул, придавая лицу томное выражение. Палочки выскользнули изо рта, и Ичиго удовлетворенно причмокнул, ощущая, как буквально тает на языке нежное куриное мясо. Бросил на Бьякую вопросительный взгляд из-под полуопущенных ресниц — тот явно наслаждался представлением — и провел языком от середины палочки до ее конца, слизывая остатки соуса, покружил губами вокруг кончика, где соуса было больше всего, и приступил к подобному ритуалу со второй палочкой.       — Не слишком ли много провокаций для одного дня, Ичиго Куросаки? — с нарочитой официальностью поинтересовался Бьякуя, не выходя из образа строго капитана, хотя, как верно заметил рыжий мальчишка, верилось в это амплуа теперь с трудом.       — Один небезразличный мне капитан недавно заметил, что ему жаль, что я его не провоцирую, — Ичиго хитро прищурился и надавил языком на внутреннюю сторону щеки. — Я стараюсь больше его не разочаровывать.       — Твое рвение угодить небезразличному тебе капитану очень похвально, — кивнул Бьякуя, продолжая дразнить Куросаки своим невозмутимым спокойствием. — Но твои усилия в любом случае окажутся напрасными до того момента, как вы с небезразличным тебе капитаном проведете тренировочный бой.       — Это еще почему? — возмутился Ичиго, забыв про свой образ коварного соблазнителя.       — Потому что капитан Унохана была предельно вежлива и не стала упоминать, что вызвать выплеск рейацу при ее избытке можно в процессе не только боя, но и занятия любовью, — мужчина отпил из пиалы чай, ранее принесенный прислугой. — Или же просто побоялась, что ты от радости из-за открывшихся перспектив разнесешь в щепки больничное крыло ее отряда.       — Тогда я тем более не вижу причин медлить! — воодушевился Ичиго, демонстративно отставив от себя тарелку с оставшейся едой. Тренировочный бой с капитаном Кучики — это, конечно, хорошо, но такой вариант даже по уши влюбленного в сражения Куросаки устраивал куда больше.       — Все такой же невнимательный и самонадеянный, — вздохнул Бьякуя, которого эта призрачная перспектива мучила еще с момента посещения четвертого отряда, но разум окончательно не затуманивала. — Тебе следовало лучше прислушиваться к словам капитана Уноханы. К твоей рейацу, как и к моей, прикреплена другая, чужеродная, действие которой на общий энергетический фон неизвестно. Ее выплеск преобразуется в мощную ударную волну, которая может затронуть другие души с гораздо меньшей рейацу, чем обладаем мы, и это явно скажется на них не лучшим образом. Неужели такой герой, как ты, готов подвергнуть окружающих опасности ради удовлетворения собственных желаний?       — Но если дальний полигон достаточно далеко, чтобы выплеск рейацу никого не задел, — несмело протянул Ичиго, умерив свой пыл после речи мужчины, — то там же можно и...       — Ты так сильно боишься сражения со мной? — Бьякуя вопросительно взглянул на Куросаки, тут же оживившегося от такого оскорбления.       — Вот еще! — обиженно фыркнул Ичиго. — Да я тебя на кусочки порву!       — Соизволь хотя бы явиться, — поддел мальчишку Кучики. — Завтра вечером в семь.

***

      Проснулся Ичиго с тем сладостным чувством предвкушения, которое приходит, когда вот-вот должно наступить то, чего ты так долго и упорно ждал. Предвкушение это затмевало даже горьковатый привкус разочарования, оставшийся после того, как предыдущим вечером Бьякуя выставил его из своих покоев, еще несколько раз напомнив про возможные выбросы рейацу. Сейчас же утро виделось временному шинигами неимоверно прекрасным, и он бодро вскочил с футона, что, к слову, было для него совсем несвойственно.       Впрочем, задор Куросаки сошел на нет, когда оказалось, что глава клана Кучики с присущей ему ответственностью занимается отрядными делами и до вечера никак не освободится. Ичиго даже вспомнились слова главнокомандующего, адресованные Бьякуе, — постоянный, постоянный! присмотр — и страстно захотелось пойти чего-нибудь учудить, чтобы Бьякуе неповадно было его оставлять. Но взяв себя в руки и справедливо рассудив, что Бьякуя, во-первых, капитан одного из отрядов и не может бросить эту должность даже для ослепительно прекрасного него самого, а во-вторых, и так настрадался от его выходок, Ичиго от своей затеи отказался.       Слонявшись весь день по всем возможным отрядам и друзьям, Куросаки со жгучим нетерпением ожидал вечера. Ренджи послал его почти сразу: по его словам, капитан Кучики вдарился в работу с еще большим энтузиазмом и решил приобщить к активной работе и лейтенанта, поэтому даже на разговор у того времени не нашлось. К Рукие Ичиго идти побаивался в свете недавних событий, не будучи до конца уверенным, что она его все-таки простила. Рангику, которая, наверное, больше всех жаждала хоть капли новостей о личном фронте героя Общества Душ (похоже, уже бывшего), выглядела как никогда измученной и несчастной. Оказалось, капитан Хицугая случайно наткнулся в архивах на сборник заклинаний от пьянства — и тут же решил опробовать их на своем нерадивом лейтенанте. К кому бы Ичиго ни пошел, везде и всюду ситуация складывалась примерно одинаковая: капитаны зверствовали — каждый по-своему, конечно, — а их лейтенанты смиренно склоняли головы и страдали. В некоторых отрядах, правда, все происходило ровно наоборот, но для утомительного ожидания Куросаки это не имело никакого значения.       В итоге Ичиго приплелся на заранее выбранную ими тренировочную площадку на полтора часа раньше со смутной надеждой, что Бьякуя может явиться еще до условленного времени. Но чертов Бьякуя со своей пунктуальностью пришел минута в минуту, гордо вышагивая по дороге и, видимо, даже не думая о том, чтобы использовать шунпо.       — Рад видеть, что ты уже на месте, — Кучики прошел мимо сидящего на камне парня, направляясь в центр полигона.       Ичиго закатил глаза. Нет, он, конечно, не ожидал, что Бьякуя теперь будет бросаться ему на шею при каждой встрече и беспрестанно признаваться в любви, но его сдержанность все равно неимоверно бесила.       — Ну все, Бьякуя, готовься, — прошипел себе под нос Куросаки и быстрым шагом настиг мужчину, который уже остановился и сейчас стоял вполоборота к нему.       — И чего ты медлишь, Ичиго? — как-то насмешливо спросил Бьякуя, вызывая у мальчишки новый приступ негодования. — Атакуй.       Дважды Куросаки просить не приходилось. Обхватив занпакто двумя руками, он бросился на главу клана Кучики, однако тут же встретил сопротивление в виде холодного лезвия Сенбонзакуры — Ичиго даже не заметил, как Бьякуя достал его из ножен. Яростные атаки одна за другой обрушивались на мужчину, сопровождаясь неслабыми выбросами рейацу, но он все так же флегматично отражал их, одну за другой, словно взбесившийся Ичиго был не более, чем обыкновенным пустым. И если из рыжеволосого шинигами энергия — как своя, так и чужая — лилась рекой (хотя правильнее было бы сказать, нестабильным сумасшедшим водопадом), подпитываемая сильными эмоциями и скачущими гормонами, то у Кучики сохранялся относительно спокойный энергетический фон. Он, конечно, мог бы частично выпустить свою рейацу, но она бы была исключительно его собственной, и данное действие никак бы не решило проблему, ради которой они этот бой и затеяли.       — Ичиго Куросаки, за время своего пребывания в мире живых ты разучился драться? — Бьякуя ловко ушел в сторону от резкого взмаха клинка своего противника и краем глаза уловил, как тот задышал еще чаще и глубже, очевидно, приходя в абсолютное бешенство из-за его слов.       Бьякуя давно отметил поразительную особенность временного шинигами достигать ясности ума на пике ярости, когда оказывается, что злиться еще больше уже некуда. Первую часть схватки мальчишка проводит, полагаясь лишь на физическую силу, неистово махая своим огромным занпакто, — такой способ ведения боя, очевидно, подходит при нападении на кого-то вроде Зараки Кенпачи, но уж точно не на тех, в чьих головах имеются хоть какие-то стратегические навыки. И только потом, каждый раз, как в первый, осознавая бессмысленность такой тактики (точнее, ее полного отсутствия), Ичиго вдруг становится серьезным и рассудительным, удары его перестают быть такими хаотичными, и из импульсивного подростка с гигантской духовной силой он превращается в по-настоящему опасного противника.       Бьякуя точно знал, что его слова возымеют нужный эффект, — и совсем не ошибся в своих суждениях. Куросаки замер, переводя дыхание и зло уставившись на мужчину перед собой, а потом сорвался с места, передвигаясь в шунпо вокруг Кучики, но не предпринимая попыток к нападению. Тому, то и дело, приходилось оборачиваться и пристально следить за мелькающей черной тенью, но потом тень резко куда-то исчезла, а через мгновение на Бьякую обрушился удар сверху. Он еле успел отскочить, но занпакто противника его все-таки задел — рукав шихакушо оказался почти полностью отрезанным, а прямо под ним виднелась тонкая красная полоса. Вместе с тем, мужчина почувствовал, как прокатилась по его телу, отдаваясь пульсацией, непривычная вязкая рейацу, а потом ее давление ослабилось, словно часть энергии покинула его.       — Уже лучше, — он склонил голову, встречаясь с самодовольным взглядом Куросаки. — Но все еще недостаточно хорошо.       Бьякуя исчез. Просто исчез, оставив Ичиго с опаской вглядываться в пустоту вокруг себя, но не замечать ни малейшего намека на движение — все-таки, Кучики по праву считался одним из самых быстрых шинигами. Он появился из ниоткуда прямо перед растерянным мальчишкой, перехватил за запястье его руку, удерживающую оружие, и приставил к его горлу свой занпакто.       — Будь внимательней.       Ичиго покосился на клинок, находящийся в опасной близости от его сонной артерии, а затем перевел взгляд на лицо Бьякуи, близость которого к его собственному лицу была еще более опасна. Мужчина, словно прочитав его мысли, тут же отодвинулся, освобождая его из своего плена и предоставляя возможность для новой атаки — и Куросаки воспользовался ею сполна: не набирая амплитуды для замаха, рывком выбросил занпакто вперед, целясь в бок. Бьякуя с присущей ему легкостью парировал удар, с удовлетворением ощущая, как покидает его не принадлежащая ему рейацу.       Бой их все набирал обороты, и со временем в нем уже неразрывно переплетались сложнейшие тактические маневры, сокрушительной силы удары и гигантские потоки выбрасываемой энергии. Бьякуя не давал Ичиго ни секунды на передышку, практически не выходя из шунпо и нанося с точностью выверенные атаки в самые уязвимые места, но и тот не оставался в долгу — махал своим занпакто направо и налево, любезно рассылая фирменную Гецугу Теншоу, словно сражался не с Бьякуей, а с каким-нибудь ненавистным арранкаром, которого всерьез намеревался убить.       Над Сейрейтеем сгущались сумерки, пока два шинигами все еще были поглощены боем, с каждым движением становясь все более проворными, непредсказуемыми и опасными. В какой-то момент Ичиго отвлекся, залюбовавшись тем, как скользят по сосредоточенному лицу Бьякуи отблески кружащейся вокруг них рейацу. Это не осталось безнаказанным — Кучики неминуемо его настиг, с силой вдавив рукоять в его плечо, тем самым заставляя Куросаки потерять равновесие и упасть. Мальчишка же в последнем рывке, отпустив занпакто, схватил капитана за хаори и утянул за собой.       Ичиго больно стукнулся головой о землю, в то время как Бьякуя еле успел выставить руки по обе стороны от него, чтобы не столкнуться с ним лбом. Поза была весьма неоднозначной, и рыжий шинигами, то ли под действием адреналина, то ли от вполне четкого осознания, что на нем не осталось ни капли чужеродной рейацу, решил этим воспользоваться. Его руки, все еще сжимающие края хаори, напряглись, подтягивая нависающего сверху мужчину на неприлично близкое расстояние, и Куросаки приподнялся, чтобы вовлечь Бьякую в жаркий поцелуй. Бьякуя не то чтобы сопротивлялся, но когда горячая ладонь Ичиго скользнула под его косодэ и стремительно поползла вниз по напряженному прессу, не меняя своего направления, он все-таки отстранился и остановил лохматого наглеца.       — Я не хочу, чтобы наш первый раз произошел на тренировочной площадке, в грязи и пыли, где любой прохожий может нас увидеть, — Бьякуя убрал со своего живота руку Куросаки и поднялся, поправляя форму и отряхивая испачкавшееся хаори.       — Я вообще сомневаюсь, что ты хочешь, чтобы он произошел, — с досадой процедил Ичиго, принимая сидячее положение. От заново накатившей злости хотелось с силой что-нибудь пнуть. Желательно, Бьякую.       Кучики окинул оценивающим взглядом расположившегося перед ним юношу в местами порванной форме шинигами и подумал, что тот даже не представляет, насколько сейчас не прав. Многолетняя выдержка давала о себе знать, но если быть честным и откровенным с самим собой — а таким Бьякуя бывал редко — ничего ему так сильно не хотелось, как прямо здесь и прямо сейчас разложить этого дерзкого мальчишку и довести его до такого исступления, чтобы тот сорвал голос и не мог открыть свой беспрестанно перечащий рот еще несколько дней.       — Помнится, у вас в Генсее есть одна очень меткая поговорка, — Кучики отвернулся, чтобы не соблазняться больше столь заманчивым видом, и собрался уходить, бросив напоследок: — Не буди лихо, пока тихо.       — Мне не нравится тишина.       Бьякуя застыл на месте, и по его телу прокатилась волна, похожая на ту, что пронзала его вместе с выходящей рейацу, — только эта оставляла за собой онемение и приносила в пальцы легкую дрожь. Он знал, что оборачиваться сейчас — плохая идея, но ничего не мог с собой поделать — тело само развернулось на томный голос рыжего соблазнителя, и взору его предстала, наверное, самая развратная в его жизни картина.       Ичиго уже успел подняться и, решив, что образ его недостаточно помят и небрежен, чтобы пробудить в Бьякуе первородные инстинкты, еще больше взлохматил волосы, позволяя им спадать на лицо и частично прикрывать горящие вызывающим пламенем глаза. Ослабил оби, вследствие чего верхняя часть шихакушо сползла с правого плеча, обнажив светло-персиковую кожу с размазанными пыльными пятнами и маленький розовый сосок. По шее тоненькими струйками стекал пот, замедляясь у выступающей линии ключицы, и, огибая ее, стремился вниз по рельефной груди, исчезая в складках одежды. Над соском виднелся свежий порез, и Ичиго медленно провел по нему пальцем, слегка поморщившись от саднящей боли, после чего поднял затуманенный взгляд на Бьякую, облизнулся и призывно прикусил губу.       Бьякуя не знал, какие именно инстинкты в нем пробудились, но неутолимое желание обладать этим донельзя притягательным телом звенело в ушах и мешало мыслить здраво. Да, капитана Кучики все-таки заслуженно называли мастером поступи — до поместья он дотащил Ичиго в разы быстрее, чем мальчишка провернул подобный фокус с ним за день до этого. Втолкнул его в темную комнату так, что тот отлетел до дальней стены, впечатавшись в нее боком, но сумев устоять на ногах и не упасть. В глазах Куросаки промелькнуло то, что Бьякуе никогда не удавалось увидеть во время битвы, — страх, но страх этот был смешан с неподдельным восхищением и вожделением. Страх перед Бьякуей Кучики, которого он разбудил.       — Ну и куда подевалась твоя хваленая смелость, Ичиго, теперь, когда нас ничего не сдерживает? — мужчина медленно приближался к опирающемуся о стену временному шинигами, форма которого от столь быстрых перемещений в пространстве еще больше съехала и не скрывала уже почти ничего.       Куросаки капитана ответом не удостоил, лишь выпрямился и, сверля того упрямым взглядом, вытер кровоподтек на губе, появившийся в результате столкновения со стеной. Затем, уже не теряя уверенности, окончательно развязал оби и откинул его в сторону.       С тихим шелестом шихакушо упало к ногам Ичиго. С тихим шелестом поехала крыша у Бьякуи.       Впрочем, Бьякуе не удалось в полной мере насладиться видом подтянутого юношеского тела, рельеф которого так удачно подчеркивал мягкий свет луны, — Ичиго решительно шагнул к нему и, оказавшись в считанных сантиметрах от предмета своего обожания, вдохнул его запах, полностью растворяясь в нем. Нежно огладил скулу на прекрасном аристократично бледном лице, но Бьякуя тут же перехватил его руку и прошелся легкими поцелуями по каждому пальцу, внимательно следя за реакцией Ичиго. Тот замер с приоткрытым ртом, сосредоточенно наблюдая за тем, как губы мужчины (его, черт возьми, мужчины!) скользят по местами грубой от мозолей коже, и ощущая чуть влажные аккуратные прикосновения — это сводило с ума.       Впоследствии Куросаки вообще перестал сомневаться в помутнении своего рассудка, а заодно и рассудка Бьякуи, потому что... Потому что Ичиго хотел зверя — и Ичиго его получил. Бьякуя перестал оставлять на его коже невесомые поцелуи — Ичиго успел лишь заметить странную искру в синих глазах — и провел кончиком языка от самого запястья до конца пальца, захватывая его губами и с силой прикусывая подушечку. Втянул в себя палец до конца и выпустил его изо рта, оставляя мокрый след. Ичиго думал, что умрет прямо на месте самым счастливым существом во всех мирах, но Бьякуя прервал поток его бесполезных мыслей, оторвавшись от его кисти и припав к возбужденно приоткрытым губам.       По традиции считается, что первый поцелуй самый чувственный, самый горячий, самый запоминающийся, но до того, как в голове Ичиго не осталось ровным счетом ничего, он успел подумать, что вот он — здесь, сейчас, тот самый, самый сногсшибательный во всей его жизни поцелуй. Темперамент, с которым Бьякуя целовал его, был обратно пропорционален поведению того в повседневной жизни — и Ичиго крыло, неумолимо крыло от осознания того, что Бьякуя может настолько его хотеть.       Мужчина отстранился лишь для того, чтобы толкнуть почти обнаженного Куросаки на футон, и опустился над ним, вглядываясь в затянутое поволокой страсти лицо. Его хотелось целовать. Хотелось истерзать до крови эти сладкие губы, хотелось покрыть дразнящими поцелуями впалые щеки и проскользнуть губами к манящим алеющим ушам, хотелось зацеловывать их, и кусать, и шептать прямо в ухо, какой он, Ичиго, потрясающе обворожительный. И Бьякуя, наверное, впервые за всю его взрослую жизнь, ни в чем себя не отказывал: исследовал губами юношеское лицо, то нежно пробегаясь ими по коже, то впиваясь до появления отметин, пока сам Ичиго с необузданной яростью кусал его в подбородок и шею, собирал языком капельки проступающей крови и тут же зализывал место укуса, через секунду снова начиная терзать белоснежную кожу, пока остервенело срывал с Бьякуи одежду, умудряясь порвать даже капитанское хаори, не говоря уже о таких мелочах, как вся остальная форма.       Бьякуя всегда презирал тех, кто не может держать себя в руках, кто уподобляется животным, стоит только страсти овладеть телом. Бьякуе никто никогда не говорил, что Ичиго Куросаки просунет руку между их телами и обхватит дрожащими пальцами головку его члена и что от этого внутри все зайдется в бешеном возбуждении.       — Бьякуя... — сбивчиво шепчет под ним Ичиго — и мужчина готов сделать все, что угодно, чтобы услышать свое имя из этих уст еще раз, чтобы слышать, как Ичиго, надрываясь, кричит, будучи не в состоянии себя сдержать.       Бьякуя опускается ниже, оставляя без внимания шею, но мысленно обещая к ней вернуться и хорошенько над ней поработать — так, чтобы Куросаки запомнил. Быстро проходится языком по ключицам, так давно его искушающим, и оставляет мокрый поцелуй в ямке между ними, пока Ичиго, вцепившись в черные волосы, прогибается, стремясь быть еще ближе, и стонет, стонет так, что Бьякуе хочется взять его без подготовки, не медля ни секунды. Он кое-как собирается с мыслями, отгоняя наваждение от голоса рыжего соблазнителя, и продолжает свой путь, очерчивая языком каждую впадинку, каждый выступ, пока губы его не находят напряженный сосок и не вбирают его в себя. Ичиго сладко стонет, глубже зарываясь пальцами в волосы Бьякуи, и тот пускает в ход зубы — сначала легонько задевает ими чувствительный бугорок, а потом прикусывает его и оттягивает, вырывая из горла Куросаки еще один, уже более хриплый стон. Пока мужчина терзает один сосок ртом, а другой — пальцами, рука его движется вниз, ощупывая идеальные кубики пресса и оглаживая каждый, выводя их очертания большим пальцем. Кубики заканчиваются — а рука все так же неумолимо скользит вниз, проникает под нижнее белье и размещается на стоящем члене — у Ичиго заканчивается воздух.       — Бья... куя... — Ичиго стонет, подкидывая бедра, потому что рука мужчины словно и не собирается дальше ничего предпринимать. — Пожа-а-алуйста!..       Бьякуя отрывается от безумно соблазнительных сосков и ловит этот умоляющий взгляд Куросаки — и ничего не может с собой поделать. Он спускает с мальчишки белье до уровня колен, одна рука его по-хозяйски обхватывает бедро, а вторая неспешно двигается по напряженному члену. Но нет, Бьякуя не собирается так быстро сводить до предела возбужденного Ичиго с дистанции — он убирает руку с члена, несмотря на последующий разочарованный всхлип, и ведет пальцем по мошонке и промежности вплоть до плотно сжатого колечка мышц. Смазки под рукой нет, что Бьякую немного расстраивает, но ненадолго — он подается чуть вперед и приставляет ко рту Куросаки свои пальцы.       — Оближи, — почти приказывает он, и Ичиго послушно принимает их в рот, обильно смачивая слюной. Бьякуя возвращается к его промежности и касается пальцем ануса, надавливая и продвигаясь внутрь. — Расслабься.       От приказного тона с нотками возбуждения у Куросаки в голове все идет кругом, и он старается максимально расслабить мышцы, не столько для своего собственного удобства, сколько для того, чтобы угодить Бьякуе. Тот, уже продвинув целиком один палец, добавляет к нему второй и покручивает ими, расширяя пространство между упругими стенками и освобождая его для третьего пальца. Бьякуе безумно сложно держать себя в руках, когда он чувствует, каков Ичиго на ощупь там, внутри, когда он слышит, как Ичиго заходится попеременно то протяжными стонами, то сдавленным шипением, когда он видит Ичиго, мечущегося в агонии и отчаянно пытающегося ухватиться за съезжающие простыни. Бьякуя не дает Куросаки должным образом привыкнуть к трем пальцам внутри себя — смазывает свой член слюной и, приставив к растянутому входу, толкается внутрь.       Ичиго коротко вскрикивает, когда в него проходит лишь головка, но Бьякуя тут же наклоняется к нему и заглушает его поцелуем, продолжая входить на всю длину. Ичиго яростно имеет рот Кучики языком и, не переставая, хватается зубами за его нижнюю губу, чтобы отвлечься от жгучей боли внизу, — и Бьякуя стоически терпит, пока сам остается внутри, позволяя свыкнуться с неприятными ощущениями. В какой-то момент Ичиго перестает кусать его — и Бьякуя тут же делает толчок, ловя губами его очередной вскрик, но движения уже не прекращает — с нарастающей скоростью вбивается в податливое тело, пока Куросаки со всей силы впивается пальцами в его спину и, иногда срываясь, царапает мягкую кожу. Бьякуя задевает простату, заставляя Ичиго громко кричать, но на этот раз от ослепительной вспышки удовольствия, и продолжает входить под этим углом, каждый раз выбивая из него умопомрачительные стоны.       — Ичиго... — выдыхает мужчина, когда Куросаки накрывает оргазм и тот весь сжимается, еще плотнее обхватывая член в и без того узкой заднице. Двигаться становится труднее, но при каждом толчке тело Бьякуи пронзает нарастающее в своей яркости наслаждение — и он недолго терзает Ичиго, провалившегося в полузабытье, в последний момент успевая вытащить член и кончить тому на живот.       Куросаки выходит из послеоргазменного транса спустя несколько минут, крепко прижимает к себе обессиленного мужчину, и первая пришедшая мысль оповещает его о том, что Бьякуя стоил всего: и бесконечных бессонных ночей, и молчаливой терпеливости, и всех сплетен, и вообще того, что он, Ичиго, стал шинигами.       Шею нещадно саднит, по телу разливается сладкая нега, а на душе удивительно спокойно и тепло — так, как и должно быть. Ичиго улыбается и закрывает глаза — он самый счастливый на свете человек.