Особенности сожительства.

Акаши Сейджуро всегда был странным, непонятным, но безумно желанным для Куроко. Эта странная тяга появилась в нем при самой первой встрече и только увеличивалась, сколько бы мальчишка не убеждал себя в обратном и не пытался вычеркнуть это из своей жизни. Внутри разливалась непонятная страсть, кипела, выпрыскиваясь в кровь и одурманивая и без того опьяневшую от желания голову. Эти непонятные чувства, влечение, странное, зыбкое и безмерно сладкое желание полного подчинения этому необычному человеку, которому достаточно было всего один раз посмотреть в глаза и полностью понять, что потерялся. Куроко дурел только от одного простого прикосновения к чужому плечу, а перед глазами плясали огоньки вожделения, жгучего, непонятного и постыдного возбуждения. Самое страшное было оставаться наедине с капитаном. В те моменты мальчишка шел словно на собственную казнь, пытался просто вынести этот ужас и удалиться, даже не слушая чужих слов, не вникая в их смысл. Так было, но было не долго. Первый поцелуй, скорее был не поцелуем, а странной проверкой, проверкой дозволенности. Акаши никогда не был дураком и прекрасно видел реакцию людей просчитывая каждый шаг и уже заранее зная, что из этого выйдет, и как обернуть все в свою сторону. Тогда, целуя удивленного, но весьма желающего этого фантома, Сейджуро еще не знал, к чему все подойдет, и как сильно он сам в это вляпается. Тогда был просто план привязанности этого мальчишки к команде и, собственно, никто из пятерки, кроме него, на эту роль не годился. Тогда Акаши не чувствовал ровным счетом ничего, ему было фиолетово на все, и даже на то, как трепетно навстречу его губам приоткрылся ротик мальчишки, как жадно выпивал его дыхание Куроко, и с какой самоотдачей он отвечал на игру чужого языка. Странная, манящая и ослепляющая игра Сейджуро была односторонней, сам капитан ничего не испытывал, разве что в самом начале был интерес к реакции мальчишки. И тот оправдал его надежды и просто отдался полностью и сразу, наивно веря в чувства Акаши. Как это было глупо и наивно со стороны Фантома. Как это было холодно и расчетливо со стороны капитана. Все было так просто, и в тоже время так сложно, что оба попались в чужую ловушку. Один, прекрасно рассчитывая ходы и блестяще манипулируя глупеньким, влюбленным мальчишкой, второй, ничего не подозревающий, трепетно желающий обладать этим странным человеком. Клетка захлопнулась за обоими. Никто не узнал ничего. Никто ничего не понял. Один убежденно добивался своих целей, второй же упорно шел к своему призу и, как так все завернулось, ни один не понял. Ловкие просчитанные ситуации, послабления, прикосновения, и вот глупый мальчишка уже лежит на его столе с широко раздвинутыми стройными ножками, постанывая от каждого нового движения, жадно ловя искусанными припухшими губами крупицы воздуха, подаваясь навстречу механическим толчкам. Он по прежнему ничего не чувствует, просто исполняет задуманный план. «Неожиданные» повороты и свершения, смущенные поцелуи, жаркий шепот, и вот Куроко уже ловит в чужих глазах чувства, которые так желает, вот он развратно постанывает и отдается во власть чужого тела, ослабляя, на первый взгляд, контроль над ситуацией, отдавая преимущество, и красиво, а самое главное, правдоподобно исполняя роль невинного мальчика, попавшего в руки умелому извращенцу, незаметно, совсем незаметно при этом привязывая к себе этого самого мастера. А этот мастер по-прежнему думает, что собственное влечение дает плоды, а человек, который так сильно нужен, уже почти досягаем. Акаши хмурится, шипит и дергается словно распаленный не на шутку зверь, рычит внутри и пытается избавиться от неожиданных, непонятно откуда взявшихся пут. Злобно сверкает глазами и пытается убедить себя, что это ему просто кажется. Он все еще наивно верит в то, что его расчеты безошибочны. Куроко только удивленно рассматривает иногда в чужих глазах странную смесь чувств и старается понять их. Его уже некоторое количество времени не покидает ощущения собственной безалаберности и глупости, только вот, ощущая чужое присутствие, он снова теряет голову, так и не понимая, что же его так беспокоит. А он все еще пытается уловить это тонкое, непонятное чувство неправильности всей ситуации. Сейджуро громко матерится, давя в себе желание обхватить голову руками и старается прийти в себя, смотря на растерзанную доску от любимой игры и рассыпавшиеся фигурки, прожигая разноцветными глазами теперь уже единственную уцелевшую, ухватывается за нее и сжимает в тонких пальцах, стараясь понять, наконец-то понять то, что проиграл именно он. Он уже ни в чем не уверен, просто пытается признать свое поражение, чувствуя на губах легкий привкус горечи, а в сердце странное волнение и неописуемый восторг. Тецуя дергается, скребет пальцами собственную шею, светя холодными, остывшими глазами сквозь тьму в комнате на свое отражение. Прикусывает губу, дергается словно от удара и читает в искаженном мире личного зазеркалья на своем же лице, что он последний дурак на этой земле. Только вот странная улыбка не сходит с губ параллельного голубоглазого юноши, она, почему-то, вопреки потухшим глазам, выглядит слишком притягательной и живой. Он уже ничего не знает, не замечает и старается прикинуться тем, кто ничего не понимает и вообще не участвовал в подобном. Старается до последнего не принимать свой проигрыш. Только вот сердце странно сладко сжимается внутри, а смех предательски выталкивается из горла, тем самым разрезая ненужную, странную и неприятную тишину. Они больше ничего не знают, не хотят принимать и думать. Они просто идут на поводу у своих чувств, даже не стараясь уверить себя в том, что правильно, а что нет. Они просто делают то, что делают, и им больше не нужно понимать это. Понимание придет потом, совершенно неожиданным окажется правильный ответ на их вопросы. Но это будет потом, а сейчас, сейчас они просто придут туда куда нужно, куда тянет их, словно магнитом железные опилки, и сделают то, что правильно. Правильно только для них.