Наша маленькая тайна.

Тихий шелест листьев за тонким стеклом окна, по которому барабанит косой дождь. Темные тучи, казалось бы плывущими и одновременно не двигающимися, свинцовым куполом скрывшие небеса. Расплывающиеся силуэты соседних домов и холодный промозглый ветер, словно злой мальчишка, скачущий по улицам, задирая плащи прохожим и сдергивая с голов капюшоны и вырывая из рук зонты. Такая погода достаточно привычна для жителей Токио, но, в тоже время, люди, разомлевшие от тепла и яркого солнечного света, теряются в холодных, наполненных дождем скверах и парках. Путаются в промозглых улицах и закоулках, вдыхая холодный воздух. Такао щурится и бежит к остановке, стараясь позабыть на секунду о том, что в кроссовках хлюпает вода, а куртка развевается на ветру, как будто специально отклоняясь то вбок, то вперед, открывая непокрытую голову и тело под ледяные струи дождя. С мокрых волос стекают капли воды, забираясь под воротник еще не до конца мокрой рубашки. Ветер свищет в ушах, скрывая в своей песни возмущенные крики прохожих, которые попадаются на пути замерзшего и мокрого юноши. Казунари фыркает, словно кот и трясет головой. Долго, почти минуту, прикрывая глаза и недовольно морщась, когда прохладный воздух квартиры пробегает по мокрой, оголенной коже. Рубашка неприятно липнет к телу, а ощущение булькающей воды в любимых кедах заставляет пробежаться по телу стадо мурашек. Нос что-то щекочет, а затем по квартире разносится громкий чих. Затем второй, третий. После горячего душа юноша укутывается в плед с головой, игнорируя саднящее горло, и забывается в сне, отдаленно думая, что стоило бы принять что-то от простуды. Голова становится свинцовой, стоит ей прикоснуться к подушке, а тело, немного разомлев от теплого пледа, явственно игнорирует желание усталого разума, напоминая, что теплая кровать и объятья пледа намного лучше горьких маленьких белых кружочков. Сон почти сразу же захватывает в свой капкан, все сильнее и сильнее погружая в себя. Мысли исчезают так же быстро, как и голос разума. Усталый организм наконец-то расслабляется, давая возможность глупому хозяину увидеть свой долгий сон. Утро не кажется радужным и уж тем более не становится счастливым и намекающим на хороший день, если все тело горит словно растопленная печка, а ноги и пальцы рук слишком холодные, отчего их хочется спрятать поглубже под одеяло. Голова кружится, а неприятные ощущения и немного непривычная боль при глотании не настраивают на позитивное настроение. Глаза получается едва разлепить только с пятой попытки и то только один. Тело отказывается слушаться и вообще как-либо двигаться. Чувство размеренности и усталости лишь больше подталкивают снова ко сну. Вялые попытки подняться не помогают, как, собственно, и не дают никакого эффекта. Тело, как может, сопротивляется нагрузкам, лишь больше распаляясь. Стоит только скинуть одеяло, как тут же по коже прокатываются мурашки от холода. Его бросает то в жар, то в холод, а ко всему прочему становится трудно дышать. В носу ощущение, что вставили две пробки, которые не хотят вылетать, затрудняя дыхание. Глаза слезятся, а при вздохе через рот горло невыносимо щипет и начинается глухой сухой кашель. Такао откидывается на кровать, закатываясь, словно гусеница, в теплое одеяло, и признает победу болезни над собой, прикрывая глаза. Он почти засыпает, когда на грани слышимости раздается тихий писк напоминания. Рука вылезает из-под одеяла и начинает методично шарить по тумбочке в поисках надоедающего предмета. Когда тот все-таки появляется в руках, то серые глаза удивленно распахиваются. На небольшом экране высвечивается ярким красным светом иконка с напоминанием. Сегодняшняя дата и курсив, который рассказывает о запланированном свидании. Прошел уже месяц. Целый месяц, который они не виделись и виной тому было отсутствие времени. Приближались межшкольные соревнования, и тренера как будто сговорились, устраивая каторгу для всех без исключения. Как-то Казунари посчастливилось пересечься с капитаном Кайджо, Касамацу Юкио, и видок у обоих был не ахти. Залегшие синяки под глазами из-за ночных уроков и долгих домашних заданий, и уставшие тела. Видеть если честно им обоим никого не хотелось, но раз уж судьба их свела в небольшом кафе, то грех было бы не поговорить. Юкио сначала молчал, а потом выложил все, как на духу: и про тренировки, и про идиота-Кисе, и про повадившимся к ним забегать на данк-другой команду Тооу, и про переходные матчи, и про соперников, которые и в ус не дули, и поп не отрывали от скамеек в отличие от их супер-мего-ужасных-адских тренировок по повержению Сейрин, и про начавшиеся не к месту экзамены, и про много чего еще. Казунари тоже в долгу не остался и излил брюнету всю душу про выходки Мидоримы, про такие же тренировки и их девиз. Про кучу свалившихся из ниоткуда олимпиад, в которых они, Шутоку, ну просто обязаны поучаствовать, чтобы не ударить в грязь лицом. На кой черт чисто мужской школе с выдержкой и принципами участвовать в олимпиаде по вышиванию крестиком или в соревнованиях, кто быстрее и красивее нарежет шкурку от апельсинов и составит из них композицию, он не знал, да и не хотел знать. Единственное, что на тот момент волновало Такао, так это приближающийся конкурс на выдувания из стекла фигурок, в который его записал «обожаемый» Шин- мать его — чан, которого в свою очередь Казунари мастерски вписал в конкурс вязания крючком, что уж мелочиться-то. Посмеялись, пожелали удачи друг другу и разошлись, еле волоча от усталости ноги и проклиная своих тренеров и напарников. Куроко тоже энтузиазмом не святился и даже, к их общему ужасу, телефонные разговоры по вечерам пришлось временно отложить. Сил едва хватало на то, чтобы до кровати по лесенке добраться, и то, при особо тяжелых случаях, приходилось спать в гостиной на диване. Какие уж тут телефонные разговоры. За этот чертов месяц они поговорили только три раза и то урывками, а про встретиться и просто побыть вместе вообще речи не было. И вот сегодня, спустя целый долгий месяц они наконец-то должны были встретиться, но видимо не суждено. Голова гудела и разрывалась на части. В уши как будто заложили тонну ваты. Все тело бросало то в жар, то в холод. И ко всему прочему сводило живот. Казунари снова приоткрыл глаза и уставился на будильник. Сердце ухнуло вниз. Он проспал. Нет не так. ОН ПРОСПАЛ!!! Оторвав голову от подушки Такао подскочил, как ошпаренный. Все проблемы и желания тела были моментально забыты. Пальцы судорожно набирали знакомый номер, соскальзывали и нажимали не на те кнопки. Наконец, набрав нужный номер, он вслушивался в тихие, равнодушные к нему монотонные гудки. Тецуя не брал трубку, а Казунари кусал губы, дергал себя за волосы и поливал последними словами. Внутри что-то напряженно звенело, будто туго натянутая струна. В голове тут же появлялись вопросы. Куча вопросов. Например: с какой скоростью ему нужно сейчас бежать до дома фантома, чтобы ухватить того в последний момент и извиниться? Или как вымаливать прощение у Тецуи, и сможет ли он проползти на коленях пятеро суток подряд за юношей и не стоптать себе ноги, а если и стопчатся, то что от него останется? И сможет ли остаться? А вообще, будет ли прощен, или, лежа под мраморной плитой, он будет сожалеть о сделанном? Рой этих глупых мыслей прервал звонок в дверь. Пронзительный визг глупого звука неприятно резанул по ушам. Казунари сначала проигнорировал, предположив, что снова старая соседка пришла одолжить чего-нибудь. Не до нее сейчас, но звон повторился, а потом еще и еще, пока не слился в единую раздражающую мелодию, которая, подобно дрели, насиловала больную от простуды голову. Кто-то намеренно решил испортить и без того уничтоженного морально юношу, вжимаясь пальцем в этот устрашающий и раздражающий прибор для оповещения хозяев о госте. На том конце трубки все так же безэмоционально раздавались сухие гудки, с каждой секундой все больше убивая хрупкую надежду. Брюнет чертыхнулся и направился вниз открывать злосчастную дверь, откидывая телефон. Пальцы запутались в спутанные, влажные от пота волосы, пытаясь привести их в более нормальный вид. Лицо, как и тело, пылало, словно огонь, в который подлили бензина, а необутые ступни холодил пол, отчего по телу пробегала неприятная дрожь. Открыв дверь, юноша замер, а потом глаза его удивленно расширились. На пороге стоял тепло одетый и укутанный в большой шарф недовольный Тецуя. В руках красовалась аккуратная коробочка с пирожными из полюбившейся им недавно кондитерской, а на лице выражение полного раздражения. Ноги подкосились, Такао судорожно сглотнул и успел уловить лишь удивленно распахивающиеся глаза. Резкая боль в голове, и затылок, как будто тяжелеет от чего-то. Глаза закрываются и только громкий возглас на краю сознания. Только это он успевает услышать до того, как проваливается в сон. Что-то холодное аккуратно укладывают на лоб. От скатывающихся капелек воды становится непривычно, но приятно. Телу тепло, хоть горло и немного саднит. Голова немного перестала гудеть. Что-то едва теплое скользит по щекам, собирая капли. Губы вздрагивают и сами складываются в счастливую улыбку. Такое приятное тепло и чей-то голос. Такой знакомый и нежный. - Казу, Казу ты проснулся? - глаза приоткрываются, но тут же снова закрываются. Свет слишком резко бьет по глазам. Тихое — подожди немного, - и тяжесть чужого теплого тела на время исчезает. Брюнет хмурится и проводит рукой рядом с собой, стараясь нащупать пропавшего человека. - Так нормально? - снова этот мягкий голос. Казунари теперь уже аккуратно приоткрывает сначала один, а затем второй глаз. Они неприятно слезятся, а потом чужие пальцы аккуратно убирают выступившую влагу. - Ты меня напугал, — кровать рядом с лежащим и закутанным юношей прогибается под тяжестью чужого тела. - Если заболел, стоило сказать, — тихий шепот в самое ухо. Юноша говорит едва слышно, будто боится навредить чем-то вроде громкого голоса. Такого родного и желанного. Руки сами собой выпутываются из-под одеяла и брюнет переворачивается на бок, обвивая чужую талию руками и утыкаясь в ключицу носом. Знакомый аромат апельсинов и мяты обволакивает. Такао щурится и трется носом, сильнее прижимаясь к Тецуе. - Ты опять горячий, - шепчет мальчишка, когда удается справиться с удивлением. Его голос слегка вздрагивает, когда Такао распахивает свои глаза. Два голубых озера оказываются совсем рядом. Такие глубокие и обеспокоенные. Внутри разливается приятное тепло, а где-то под ложечкой появляется странный, будоражащий спазм, от которого внутри что-то меняется. - Все нормально, - Такао тихо хрипит, облизывая пересохшие губы и сглатывает слюну, потому что пересохшее горло неприятно колет. - Сейчас... - служит ему ответом, а потом что-то сладкое касается губ. Удивленный взгляд серых глаз встречается с серьезными голубыми глазами. - Это мед, он поможет, — на конце фразы мальчишка смущенно отводит взгляд, а потом отложив ложку снова укладывается напротив заболевшего. Странно, говорить почти не хочется, да и нет в этом смысла. Мягкая, обволакивающая тишина и приятные, теплые объятия восхитительно заменяют любые препараты. Такао прячет улыбку в чужом плече, и тихо мурчит, когда тонкие пальцы аккуратно перебирают его волосы, задевают чувствительную кожу за ушами и слегка надавливают на затылок, массируя его. Наверное, он бы был готов всегда так болеть, лишь бы рядом был Тецуя. Лишь бы теплые пальцы касались его волос и лица. Лишь бы тихий, слегка смущенный голос на грани сознания спрашивал о чем-то. Лишь бы этот едва заметный румянец на бледном личике был заметен, когда Куроко кормил его с ложки медом и поил горячим, вкусным чаем. И даже горькие лекарства не будут такими горькими в этих руках. Особенно, когда теплые губы накрывают собственные. Тепло любимого тела и тихий шепот, который расскажет о самом главном –является лучшим лекарством от всего.