Наша жизнь во сне и наяву

Павлик Девчонки для меня делятся на: властных хищниц, заводных хохотушек и тех, которые сами себе на уме. Не, я, конечно, понимаю, что такое разделение очень уж грубое. Ну, так для себя же делю, не для кого-нибудь. Более того, вряд ли кто-то подслушает мои бредовые мысли. Да и вообще, кому какое дело? К примеру, мой приятель Алешка вообще делит девок по размеру груди, а Аркашка на: рыжих, блондинок, брюнеток и моль серую. В общем, вы поняли — кто во что горазд, так что мое подразделение не хуже, чем у других, хотя, возможно, и не лучше, но по мне так даже более объективно, что ли. Ползем с французского, повезло — я с друганами попал в одну группу, плохо — все мы во французском, как свиньи в яблоках. Но что поделать, не всем даются иностранные языки. — Вау, какой рыжик! — лыбится Аркашка своими пухловатыми губами. — Двушка навскидку, — мрачно поддакивает Лешка, для него дева с грудями меньше, чем трешка, просто не существует. Я же просто улыбаюсь своей давней подруге по школе. Нет, с Валюшкой мы не учились в одном классе, впрочем, и Аркадий с Алексеем со мной задружили только в универе. Но она прикольная — яркая, вечно улыбающаяся, куда-то мчащаяся, заводная. Вся в терзаниях, сомнениях, недостижимых желаниях. И да, я даже с ней пару раз целовался, это было на школьном выпускном после пары бокалов шампанского, м-ммм… Она до сих пор у меня ассоциируется с теми самыми пьяными пузырьками, что порою щиплют за ее проворный язычок. — Павлик, привет! Какими судьбами у нас в корпусе? Ты же вроде на географическом? — Химическом, — поправляю я ее и недовольно ворчу в ответ, чувствуя, как хитро давит лыбу на эту непредвиденную встречу Аркадий, а Алексей просто скучно отходит в сторону и утыкается в свой смартфон. — Привет, Валь. Да вот французский нам здесь стали ставить, со всего потока только пять человек, кто изучал именно этот чертов язык. Отдельного препода никто не дает на такую недогруппу. — Ну, и здорово, — я вижу, как Валька подмигивает заинтересованному ее огненными вихрами Аркашке, тараторя дальше: — Чаще будем видеться, прости, Павлуша, у меня пары скоро. И эта огневушка-поскакушка исчезает в толпе, как пузырьки пенящегося игривого полусладкого французского вина, оставляя после себя сумасшедшее послевкусие. — Ух, огонь-девка, — Аркадий смотрит задумчиво вдаль, прицыкивая языком. — Плоская, — сплевывает Лешка и вопросительно давит взглядом на нас. А мы-то что? И так понятно, не так много времени, чтобы вернуться в свои корпуса и попасть на аналитическую химию. — Уже ползем, — бурчу я в ответ. — Мы так и поняли, «Павлуша», — хихикает гаденько мне в спину скотина Аркашка, Лешка прыскает ему в унисон, поддакивая: «Ага-ага, Павлик!», смешнее некуда, а впрочем, что с Вальки взять — у нее все всегда были в уменьшительно-ласкательных позициях, сколько я помню эту неуемную деваху по своей параллели. Осень была пушкинской, местами уже золотой, а где и полыхающая алым, хотя некоторые деревья стояли совсем зелеными, не собираясь пока менять окрас своих темно-изумрудных листьев. И выглядели гротескно, выделяясь пока еще летними островками. Над головой звенело пронзительное прозрачно-голубое высокое небо. Да и днем еще припекало на солнце — хоть раздевайся и загорай, даже не верится, каких-то пару месяцев, и выпадет первый снег. Это началось именно тогда, как сейчас помню… Когда мы вышли из корпуса иняза после этой непредусмотренной встречи с Валькой и свернули в парковые аллеи, я точно шел последним, топая за расправленными спинами парней, прислушиваясь к вечному трепу Аркадия и нудному бухтению ему в унисон Алексея. Просто дорожка была второстепенной, и троим шеренгой идти было неудобно. Тем более даже здесь было полно мимо нас шныряющих студентов, что во время большой перемены делают между корпусами свои необходимые перебежки. Разговаривали ни о чем, обсуждая всех встречных девах, и я порой вставлял свое великое слово, вклиниваясь в их льющийся без перерыва диалог: — Титьки — класс! — Да не, мышь блеклая, а вот эта глянь, какая блондинка. — Однёрка на поролоне, избавь мои глаза от этого… Ты лучше смотри сюда… Поддакивая из разряда: «Угу, класс, ничего так, так себе, отстой, без комментариев…», но больше размышлял о предстоящем через пару дней коллоквиуме по неорганической химии, так как еще ни хера к нему не подготовил. В общем, топал я за своими приятелями на полуавтомате и, греясь на солнце, витал в своих химических испарениях. И вдруг почувствовал, как кто-то коснулся моей ладони, напоследок сжимая, осторожно, но в тоже время уверенно. Теплота прикосновения обожгла, а когда я недоуменно повернулся, то похолодел в душе: сзади меня никого не было. Да и спрятаться здесь на аллее просто невозможно, две шеренги высоких кленов проглядывались далеко, и за стройными стволами деревьев хрен укроешься, если в целом принять во внимание, что за одно мгновение кто-то смог преодолеть довольно значительное расстояние от меня до близрастущего дерева… — Павел, чего застрял? — вывел меня из состояния заморозки Лешка, пацаны ушли существенно вперед, пока я тупо соображал, а что это вообще было. — Ты его Павликом покличь, быстро отзовется, — поерничал Аркашка, подмигивая мне пошло. — А то вечно, как инопланетянин, витает черт знает где в своих измерениях. Но Алешка подъебку Аркадия продолжать не стал, скупо напомнив мне свою позицию: — Пожрать как бы еще надо, прежде чем ползти на аналитику, а ты как неживой. И то верно, отмер и помчался догонять друзей, но ведь я точно почувствовал, и мне это вряд ли показалось, что кто-то взял меня там, в аллее, за руку, и не просто коснулся моей ладони, а уверенно сжал в своей, прежде чем отпустить. *** — Люблю брюнеток, — Аркадий в белом халате, титруя свой раствор, рассуждал о возвышенном. — Ничего не имею против, если у нее достойные при этом буфера, — хмыкнул Лешка, он работал в паре со мной, я же скосил на напарницу Аркашки Кристину осторожный взгляд. Дева была неглупой, яркой и с теми самыми буферами, которые так перли Алексея, но из разряда тех, кто знал себе цену и за бесплатно ничего не давал. Аркашку Кристина считала балаболом, Лешку — отпетым ублюдком, который периодически лапал ее за упругую грудь, меня — ебнутым на всю голову полезным тихоней. — И чего раствор не синеет? — Аркашка вернулся к своим записям и получил от Кристины заслуженных пиздюлей из-за того, что в титруемый раствор забыл добавить необходимый индикаторный краситель. И им предстояло под конец лабораторных занятий весь опыт прокрутить чуть ли не с самого начала. Я же записал наши данные титрования, сверился с ответами на доске следящего за всеми нами ушлого педагога. Мы с Лешкой попали в допустимые погрешности, и я снова задумался о том странном рукопожатии, вспоминая чумовые рассказы впечатлительных студенток про снесенное кладбище со стороны исторического факультета, где остались только братские могилы не оправившихся после ранений солдат Второй мировой войны. Именно в корпусе историков в то бурное время был расположен военный госпиталь, и теперь там, прямо за ним, был построен мемориал в виде скульптуры из гранита, символизирующей вечный огонь, а также стройных рядов плит с высеченными на них бесконечными именами. Но братские могилы это одно, другое дело было в заброшенной часовне, что превратилась в университетский склад какого-то барахла, и старом городском кладбище, которое снесли при постройке нового административного корпуса. Я сам видел вывороченные могильные плиты в виде витиеватых крестов с ятями в надписях, датированных восемнадцатым — девятнадцатым веком. Руководство как-то объясняло, что кладбище было маленьким, только для священнослужителей и местных дворян, и так как родственников не осталось, земля стала принадлежать вначале муниципалитету, а потом ее отдали университету — могилы просто сровняли с землей. Даже отдали несколько вывороченных из земли черепов на художественное отделение, мол, рисуйте с натуры ребята… И вот тут я задумался, а вдруг у нас по округе ходит неупокоенный до сих пор чей-то дух? К примеру, благочестивой монашки или какой-нибудь дворянки в платье с кринолином, что-то о восставших бойцах Красной Армии, заинтересованных моей скромной персоной, думать не особо хотелось. Ну, мог я хоть о чем-то помечтать, разве нет? «Интересно, а когда тебя касается дух, его прикосновение такое же обжигающее…» — погрузился я окончательно в свои раздумья, как меня вывел из них наглый Алексей. — Что? — не понял я его вопроса. — Формулы реакции дай списать и выводы, — забрали у меня заполненную лабораторную тетрадь, бормоча под нос. — И о чем ты только думаешь? — О неупокоенных духах в кринолине, — выдал я автоматом и, увидя пялящиеся голубые глаза Лешки, сматюгнулся про себя. Ну все, они меня точно запишут в инопланетяне или чокнутого любителя паранормальных явлений. — Ты это с недоеба, что ли? Вроде с перееба такого не бывает, — Лешка покрутил пальцем у своего виска и забурился носом в мою тетрадь. — И у кого перееб? — вклинился к нам Аркашка, наблюдая с удовольствием, как злющая Кристина переделывает за них двоих всю работу. — По химии — точно у тебя, ща твой брюнетистый грудастик оттитрует то, что ты так лихо просрал, и я уже не буду отвечать за сохранность твоей девственной жопы, — прошипел Лешка зло, так как ему мешали вникнуть в мои научные каракули. — Я вообще-то не девственник, ты же в курсе… — начал было Аркашка, а потом, осознав, что выпалил в запале, прикусил свой болтливый язык. — Да неужели? — Лешка даже оторвался от записей и в кои-то веки хищно оскалился. — Аркадий, язык — твой враг. Я к твоей заднице не притронусь даже под страхом смертной казни, неужели Кристина уже воткнула тебе в жопу за просранную оттитровку что-то особо увесистое? Но я в ее руках, кроме пробирок и пипеток, ничего такого извращенного не видел, хех. — Чего такого извращенного? — с дуру выпалил Аркашка, как его тут же добили. — Страпон, к примеру, — ухмыльнулся Лешка, утыкаясь обратно в мою тетрадь. Аркадий недоуменно посмотрел на меня, мол, что это такое, я же пожал ответно плечами — а хер его знает. Лешка же буркнул, отсмотрев краем глаза наши с Аркадием переглядки: — Спроси у Кристины, может свезет, и она тебе объяснит на более наглядном примере. *** Дома воспоминания мешались в странную кучу, то всплывали чокнутые вопросы Аркадия по поводу волос у Вальки, мол, там на лобке они какие, такие же огненные, как на голове, или… И как же он ржал на то, что я выдал про Валькины подмышки, мол, там рыжие были, значит, и снизу тоже должны. Ну, чего мне врать, с Валькой до постели у меня не дошло, она лихо в одиннадцатом переключилась с меня на моего более предприимчивого близкого друга Олега. Да и тот поцелуй на выпускном балу был больше по пьяни, нежели по ее желанию или моему. Просто она тогда с Олежкой поругалась вдрызг, а я ее попробовал успокоить, пытаясь вообще хотя бы их помирить. Но мне тогда вышло боком, сначала огреб от Олега за то, что влез в их отношения, потом с добавкой более увесистых пиздюлей — когда он узнал про наш с Валькой поцелуй… Господи, как это давно было, но вот ведь вспомнилось, как ездили купаться по весне втроем на пруд перед самыми выпускными экзаменами, Валькин полосатый зеленый купальник на ее белоснежном вертком теле, задорный смех Олега. М-да, херово вышло, Олег ушел в армию, мы так с ним и не помирились, даже словом не обменялись. А Валька только спустя год заговорила со мной в этих сраных корпусах иняза. И поверх этих глубинных воспоминаний теперь еще прилепился Аркашка, с вечным его поиском ярких заводных девчонок, а за ними всплыли те, что меня так напугали в той самой прогретой осенним солнцем аллее кленов. Не помог ни душ, ни то, что я проторчал под падающей водой более часа, просто стоял и пытался смыть эти ненужные мне мысли, чужие прикосновения… невидимой руки. Вот ведь, дал себе зарок не вспоминать еще там, под душем, и опять все всплыло. И все же говорят, что призраки умерших приносят могильный холод за собой. Я закрыл комп на статье о паранормальных явлениях, что отыскал в интернете. Связь желала быть лучше, за окном начинал накрапывать дождь, а в моей небольшой комнате скопилась дневная духота. Когда дошел до тяжелых штор и, отодвинув их в бок, открыл фрамугу, он уже превратился в затяжной ливень. Я глянул на свое отражение в темноте окна и вдруг почувствовал, как на мои плечи легли обжигающие теплотой невидимые руки. Господи, мои глаза расширились от страха, так как кроме меня, в квартире точно никого не было. В голове случился настоящий коллапс. С одной стороны, я видел в отражении за мной: стол с компом, кровать с моими разбросанными вещами, книги на этажерках… и больше ничего лишнего. С другой — я чувствовал тяжесть рук, их горячность, и то, как пальцы, впиваясь в меня, пытаются удержать на месте, не давая отшатнуться вперед. Кто-то точно стоял за мной, и этот кто-то, приблизившись ко мне так, что я стал чувствовать тепло от него всей своей спиной и затылком, подышал мне на ухо, а затем еле слышно прошептал: — Не бойся… Не надо прыгать из окна… Я не причиню тебе зла… Игорь Устоявшаяся жизнь начала рассыпать по частям, как только отец и мать решились-таки на развод. Нет, они не жили уже лет десять друг с другом, но поддерживали хотя бы понятие семьи. Не было также явных причин к разрыву ни у того, ни у другого, за это время не появилось даже намеков на создание чего-то нового. Хотя я знал точно, что отец периодически ходил по бабам налево, оправдывая это своим неугасающим страстным либидо, да и вокруг матери все время крутились импозантные кавалеры из разряда «только позови». Но что-то их заставляло оставлять эти самые пресловутые штампы в паспортах. Да мы с моим брательником особо не расспрашивали у своих родаков, почему такая херня промеж ними — просто жили. Мой старший брат Иван отреагировал на это все нейтрально. Оно и понятно, он уже состоявшийся руководитель крупной фирмы, как говорится: и отучился, и в армии отслужил, и работу приобрел и по деньгам, и по душе. Все-таки двенадцать лет разницы между нами — это величина. Я же был по первости в ступоре, и не потому что привык к тому, что отец и мама вместе несмотря ни на что… Просто откровенно не понимал. Десять же лет после разбега ничего не меняли, и тут на тебе. Мать подала на развод первой и собиралась уехать в европейскую часть России к своим постаревшим родителям. Мотивируя еще и тем, что мы с Иваном уже взрослые детки со своими мозгами, и ее уси-пуси нам больше не нужны. Как только мама села на чемоданы, я практически сразу посрался вдрызг со своей девушкой Мариной. Началось все по-глупому, в принципе, оно так и бывает, и ссоры возникают с каких-то непонятных мелочей. Мы закручиваемся друг от друга в разные стороны, как волчки на бешеной скорости, и струна, натягиваясь между нами, лопается — сшибая и того, и другого до боли, до дикой ненависти, рвя на куски все выстроенное нами окружение беспощадно в клочья. Ей, как сейчас помню, запала какая-то серебряная безделушка: не то сережки, не то брендовый браслет. Она все намекала, описывала, рассказывала об этой хрени, а я просто замотался по учебе, да и развод родителей все время стоял перед глазами, и попросту забыл на ее день рождения подарить этот самый ей так необходимый девайс. За что и огреб, как только все гости и ее приторно шепчущиеся подруженции разбежались далеко за полночь. Сначала по мордасам розами, с шипами заметьте, а потом простеньким подарком, который успел купить буквально этим утром. Ну, что поделать, да-да — я ужасный человек, который не учитывает желания своей любимой девушки, не помнит, что ей нравится, и никак ее не балует. А она так сказочно меня расписала своим подругам, а она в предвкушении ждала и хотела похвастаться этой невъебительной дорогущей хренью, и так далее… В общем, я слушал весь этот очередной ее бред, осыпанный лепестками роз с ног до головы, и, ощущая на расцарапанной шипами морде жар, охуевал. А когда она дошла до моего отца, мол, я в него пошел, мне только еблю подавай, и что даже моя мать не вытерпела — святая женщина, просто развернулся со своими подарками и ушел. Мне что-то еще кричали в спину, но уже было, честно говоря, все равно, я дотащился до первой попавшейся мусорки и зафинтилил туда все: и ободранный веник измятых цветов, и свой неудавшийся подарок, и надежды на Маринку. Да ну нахер такую фигню на свою голову, если уже сейчас выливается в непонятный скандал, ой, бля… Я бросил взор на огни квартиры Маринки. Сентябрьские ночи у нас темные, и только у девы горел свет, а еще под тем одиноким фонарем, где я и застрял, вытряхивая из своих русых волос остатки зелени. А ведь был расчет на более романтическую ночь… С шампанским, с горячим сексом. Я тоскливо глянул на рассыпанные вокруг меня розовые лепестки и усмехнулся, вот ведь рассчитывал ими осыпать нашу постель перед тем, как… Ну, вы поняли… А теперь… Мой ботинок растер эти нежно пахнущие умирающие пластинки, вминая их в горячий асфальт. М-да, наши ночи осенью до сих пор жаркие, как летом… обжигающие и жгучие. *** — Дурак, мог бы и запомнить хоть раз, что хочет твоя девушка, — Иван встретил меня в три утра не слишком радушно, но до него было проще дотопать, нежели в центр города к себе. — Можно подумать, ты помнишь, ага, я так и поверил, — огрызнулся я в ответ, стягивая ботинки в прихожей, спать хотелось неимоверно. Если учесть, что у братана обычно по четыре девки параллельно, то это, в принципе, по моему скромному разумению, просто невозможно. — Нет, конечно, даже не пытаюсь запомнить, но я записываю, — нахально указали перстом вверх. И я, матерясь, подумал с особой злорадностью: «Да что б тебя хоть одна разоблачила, наткнувшись на твой ежедневник в ноутбуке!», так он меня в этот момент задрал, а ведь раньше я своего брата и его великое умение обращаться с дамами приравнивал чуть ли не к божественному проявлению. Но как бы я не пыхтел, Иван был слишком хитер и скрытен, да и на баб действовал, как удав на кроликов. И чем только брал? Если учесть нашу с ним похожесть, думаю, что своими голубыми, как майское небо, блядскими глазками. Вот точно, наверняка ими, как глянет лукаво, и все — деваха уже в трусиках мокрёхонька и нездорово пялится, как блаженная, на моего брательника, ловя своими красными ушками каждое его липко-слащавое словцо. И ладно, если бы одна, эх, и почему такая невезуха, ничем меня особым природа не одарила, тоска… Брат же меж тем рассуждал дальше: — И вообще, одну иметь бабу в любовницах крайне неудобно: месячные, головные боли, хочу — не хочу, буду — не буду, и прочие закидоны чего только стоят. — А если они у них совпадут по дням, — съязвил я, зевая на ходу и топая целенаправленно к мягкому угловому дивану. — У троих — не совпадут, — заметили мне умудрено. — А если все же… — я рухнул на диван и с блаженством вытянулся во всю свою длину, подминая под голову одну из диванных подушек с игривыми кисточками. — Может, все же простынку постелить? — заметили в ответ с долей ехидства. — Похер, — я уже практически спал. — А если совпадет у троих, всегда есть четвертый беспроигрышный вариант, хех, держи Донжуан, — и меня с головой укрыли пушистым пледом. «Все-таки какой-никакой старший брат — это здорово», — подумал я, проваливаясь в небытие… Даже с его бесконечным образцовым бабьим раздражающим гаремом. *** Учебу я проспал, основательно так, приехав к третьей паре. Маринка продолжала на меня прилюдно дуться, благостно принимая знаки внимания других парней. А вокруг меня закрутились девицы из других групп. Я всегда удивлялся. Вот зачем люди лезут в чужую жизнь и левые разборки? Это особенно чувствуется в первое время притирок в паре друг к другу, или, как в нашем случае, когда между нами пробежала очередная черная кошка. С заинтересованными девами я был крайне вежлив, ни одному левому «кавалеру» шею не свернул, хотя имел полное моральное право. На все фыр-фыр Маринки не среагировал никак, тем более поцарапанная морда еще чесалась, так как царапины были обработаны только утром и обычной водкой, ибо у брата кроме нее и зеленки ничего не было. Последней же не рискнул: ходить покрашенным в изумрудный цвет через все лицо не сильно хотелось. И хотя я внешне и был будто отмороженный айсберг, но все же противостояние с Маринкой на пару с нашим «дружным» коллективом меня существенно измотало. В семь вечера я был выжат как лимон, пропотевший, злой и уставший настолько, что буквально, когда дополз до дома, даже в душ не потащился, содрал с себя рубашку, прямо так через голову, не касаясь пуговиц, благо верхние из-за жары расстегнул еще в переполненном автобусе, и рухнул в старое кресло. Даже на пожрать не было сил, единственное, натруженные ноги поставил на журнальный столик, медленно, но верно впечатывая в него свои голые пятки. Сил хватило, когда перешагнул порог, стянуть ботинки вместе с провонявшими насквозь носками… Пиздец, ладно хоть дома прохладно. Кайф, просто вот так вот откинуться на мягкую спинку кресла и закатить глаза… В голове крутился образ разодетой Маринки, а еще ее супер-пупер шняга, которую, по моему предположению, она сама купила этим утром, чтобы показать всем, как на ней круто смотрится этот брендовый браслет. И что она своего не упустит, даже если ее бывший парень был откровенным лохом. Да впрочем, черт с ней. Надо отдохнуть и хоть что-то пожрать. Мать вряд ли что приготовила, но может все же не забыла меня, и перед тем, как уехать к подруге, оставила котлеток или супешника… Вот борща мамкиного очень даже захотелось и именно почему-то сейчас. Внезапно. Вообще я не понимал родителей, и чем дальше, тем все больше для меня их поступки были откровенным старческим маразмом. Ну ладно, решили разойтись — Бог с вами, и ваше дело, но не ночевать дома под этим предлогом? Когда столько лет ничего — крышу делили без особых проблем. Вот какая логика тут? Мать сказала, что будет жить у подруги до отъезда в родной город. Отец провякал из разряда, что можешь и дома остаться, мол, не против, и смылся тут же сам, только, в отличие от мамы, не сказал к кому, куда и на сколько. Эх, вздохнулось весьма тяжело, но можно и просто жареной картошки с яишенкой… Заебенить, и походу эти два эксклюзивных блюда мне придется готовить самому и очень даже часто. Я помнил мамин родной город на берегу Волги, праздничные позолоченные маковки церквей, белоснежный основательный кремль, катера, баржи, набережную… Меня один раз забрасывали туда на все лето к ее родителям, и я очень даже впечатлился и рыбалкой, на которой пропадал все это время с дедом, и местными мужиками, и то, как, возвращаясь обратно с Волги, проходил одну аллею из высоких стройных кленов… Вспомнилась она, как мне тогда показалось, совершенно случайно, более того, она словно живая оказалась у меня перед глазами, как будто я стоял на ее середине на залитом солнце пяточке, здесь и сейчас, и загорал. Даже клены показались все теми же с шелестящей листвой, правда, местами уже раскрашенные осенью в желто-охристый и рыже-красный. И лучи, падающие на меня, реально стали припекать стриженую шею и оголенные плечи… Видение или морок, а может грань сна и яви, я еще подумал: «Вот ни хрена же уработался, не пожрамши вырубился». Но мне показалось в данный момент это так нормально, еще решил — ща подремлю, позже встану и доползу до кухни — пожру или просто даже чай горячий выхлебаю… на худой конец. Как в этом непонятном необычном мороке на мою аллею вырулило трое парней, первые двое мне показались выцветшими, какими-то нереальными, словно тени или слепки, но тот, что задумчиво топал за ними — реальнее некуда. Худощавый с темно-русыми волосами, по мне, так внешность как внешность, ничего такого особого, а вот когда его серые глаза столкнулись на мгновение с моими, до жопы пробрало неприятным холодком. Даже показалось, что он самый настоящий, и видит меня всего вот такого, как есть, в одних джинсах с расстегнутой ширинкой, обнаженного по пояс, с голыми ступнями ног… что так приятно припекают прогретые осенним солнцем плиты. Я стоял и пялился на него, как ненормальный, а он медленно шел мимо меня. И когда парень оказался за моей спиной, я не выдержал, было чувство, что что-то упускаю, что-то особое, самое важное в своей жизни, что вот если не обернусь и не схвачу его за руку — пожалею. Так я и сделал, его жар более чем реальной руки буквально обжег меня, он обернулся с таким страхом в глазах… Что я отпустил, вздрогнув, словно меня хлестанули по оголенным нервам, и, вышибив воздух емким хуком под дых, выкинули на поверхность моей ебнутой реальности. Я распахнул зенки и, наверное, с полчаса не мог прийти в себя, сердце бухало в глотке, голова шла кругом, пиздец так пиздец, что это вообще было? Зато сонливость словно рукой сняло, и, еле отдышавшись, успокоив как мог свои нервы и колотящееся сердце, потащился до кухни. Потом, наверное, еще минут двадцать пялился в открытый холодильник, соображая и вспоминая, а что я вообще хотел от него, пока глаза не сконцентрировались на замерзших в глубокой тарелке котлетах, и любимый желудок не напомнил о себе родимом: «Пожрать бы, хозяИна, отощаем же!». С этой здравой мыслью дико урчащего живота я и достал соцзапасы и, мысленно поблагодарив маму за то, что не забыла о своем младшем блудном сыне, пошел разогревать себе ужин. *** Задания, задания, задания… Чертовы преподы, двух недель не прошло с начала семестра, а уже хоть топись в вале всей этой чертовой информации, и это третий курс — пристрелите меня, а? Что же будет на четвертом, когда начнутся еще более углубленные спецпредметы? Я ухватился за учебу, как за спасательный круг, она хотя бы на время вышибла все мои мысли о Маринке, странные позывы, и даже вымыла из головы эту чертову потустороннюю аллею в далеком, как мне показалось, моем городе из детства и странного хрупкого парня. И чего мне он пригрезился, вот на кой? Ну ладно, если бы это была девка, тогда да — недотрах на лицо, конкретный диагноз, а с этим глазастым чудиком что делать прикажите? В партию шахмат сыграть на досуге, зарубиться в компьютерные игры, или в картишки перекинуться, а может, в шашки? Пива выпить за задушевной беседой, так на какую тему ее заводить? Зачем мне он вообще сдался, какой-то потерянный, неизвестный и нелюдимый? В голове всплыл тяжелый прошивающий взгляд серых очей… И чего они у него такие нереальные, словно светятся изнутри каким-то особым светом? Черт, ахинея какая-то в голову лезет. Ну, не в ладушки же мне с ним забавляться или совместно на подрочить? На последнем слове у меня почему-то вспыхнули уши, словно кто-то мог подслушать мои извращенные скачки мыслей. Не-еее, ну совсем охренеть, если думаю, как на пару с другим парнем дрочить. И вроде головой нигде не брякался. Я провел по оцарапанному лицу рукой, поцарапки тут же неприятно заныли, напоминая о шипах подарочных роз. Корочки в некоторых местах отстали, задрались, неприятно зачесавшись, да и пот от духоты разъедал их постоянно, а еще преследовала дурная мысль, что надо как бы побриться. Но бритвой елозить только по начинающему заживать подбородку не сильно хотелось. В общем, все было как-то неуютно и раздражающе. И хотя я только выпал из ванны, судя по тому, как свежую рубашку можно было снова отжимать, желание опять утопать под холодный душ возрастало в прогрессии. Покарябанный фейс снова напомнил о вчерашнем дне рождения и моем громком фиаско. Чертова Маринка, вот чего ее не устраивал мой подарок? И как только Иван со всем этим своим разномастным бабьем разгребается, как не путается в этих бесконечных титьках, пиздах и прочем? Мне вот одной за глаза хватало с ее реактивным характером, а если это помножить на два, а если на три или четыре… И при этом разнообразить заскоки… Вырисовывающиеся перспективы до бесконечности изменчивых и совершенно непонятных женских особенностей меня настолько ошарашили, что я Ивана возвел практически в святые мученики или нерушимого героя всех и вся. Не-еее, я так не могу, мне бы с одной совладать, и то видно все вышло боком. И только представил Маринку, как на ее образ вздернутого носика, хлопающих веерами длиннющих ресниц глазок и улыбчивого наглого ротика наложился снова этот несуразный парень. Да что с ним, черт подери? И только я вспомнил этого пацана, как кто-то словно под зад пнул… Вот сижу в своем кресле в обнимку с учебником по эконометрике. И вот уже словно лечу головой в колодец. Чееерт, удержите меня, остановите меня кто-нибудь! Наверное, так Алиса Льюиса Кэрролла кричала, когда падала в бездонную нору, ринувшись за белым кроликом, но в моем случае как такового зверья и тем более грызунов не наблюдалось, и это очень даже пугало. Может быть, левых скачущих зверушек я воспринял бы как сон или сказку, тут же все было реальнее некуда. Это не то падение, не то полет длился, как мне показалось, мгновение, но как знать, может, где-то пролетела вечность и не одна… Меня выкинуло в какую-то душную незнакомую комнату, и перед глазами оказались чьи-то вещи, разбросанные на смятой постели. Этажерки с книгами, стол, захлопнутый ноутбук, все как бы реально, но в то же время плоско, словно не по настоящему, как нарисованная кем-то картина с размазанными краями… Или нечеткое, вылинявшее фото, хотя постойте-ка, вот оно — прохладное дуновение ветерка и пряный запах дождя, перепутанный с морской свежестью. Я потянул носом, как голодный пес. Господи, у нас уже недели две ни капли, засуха и жара, я сделал несколько шагов и… Реальность резко изменилась, четко проявляясь, словно кто-то потусторонний навел необходимую резкость. И буквально чуть не вляпался в тонкую фигуру стоящего у распахнутого окна парня. Он отражался в черноте стекол и смотрел в темноту дождя как-то опустошенно и одиноко. Я точно сошел с ума… Было слышно, как шумит за окном ливень, чувствовался запах мокрой листвы, и, кажется, даже то, как пахнет влажный затылок парня, мне показалось, чем-то морским с горчинкой и свежим, наверное, гелем для тела. Видно, он недавно, как и я, принимал душ… Маринка всегда пахла сладким и фруктовым, то персиками, то апельсинами. И вот нахрена я их сравниваю, на кой? С другой стороны, этот навязчивый морок что-то от меня требовал, типа квеста, я точно понимал — что если не сделаю ничего, мне отсюда не выбраться. Как в какой-то сраной бродилке-игре застряну на непроходимом уровне. Но что мне сделать? Что вообще хочу от этого парня? Я сделал неуверенный шаг, а после положил свои ладони на его узкие плечи. То, как он одеревенел от моего прикосновения и как в отражении распахнулись его глаза, мне сказало о многом. Да, он напуган не меньше, чем я, если не больше, вот же ж Дьявол, как бы в окно не сиганул, а вдруг у него не первый этаж? Мне пришлось впиться в него сильнее пальцами и, шагнув еще ближе, тихо прошептать на его ухо, чуть касаясь носом мокрых ершистых волос: — Не бойся… Не надо прыгать из окна… Я не причиню тебе зла… А затем все же на всякий пожарный обнять, заключить его в свои объятья, одной рукой вжимая пацана в себя за талию, а второй — на уровне груди. Вдруг все же ринется в окно, кто его знает, может, он меня и не слышит… Я буквально влип в худую спину и, чуть наклонившись, уткнулся носом ему в затылок. Да, я не ошибся… морская свежесть… Парень был примерно моего роста, но главное, от него разливалось такое чарующее тепло, можно сказать, что жар, который был настолько желанным в данный момент. Он истекал из его напряженного тела волнами, окутывал меня и словно питал на каком-то неведомом мне уровне, что я, потеревшись об его затылок лбом, тихо попросил: — Давай немного так постоим, а потом я уйду… Я увидел, как его испуганный взгляд очей, что пытался просверлить мои глаза навылет, чуть утих. Парень прикрыл свои серебристые глазищи, а затем, подняв ладони, накрыл мои обнимающие руки сверху, и я почувствовал, как его обжигающая энергия вдруг заменяется на нежную теплоту, умиротворение и душевное спокойствие. Словно я растворился в нем и стал на какое-то мгновение с ним одним целым. Казалось, нирвана длится бесконечность… И мы зависли в открытом космосе, укрытые от всех невзгод уютным защитным коконом внутреннего тепла, замерев с ним у распахнутого окна, слушая песнь осеннего дождя за окном и вдыхая проникающую в комнату свежесть… Очнулся я утром в том же самом кресле, с которого и ушел в этот непонятный для меня морок, и, когда распахнул глаза, с ужасом посмотрел на часы: было шесть утра. Нет, я не проспал и к своему удивлению не забыл, как обычно, свой странный реалистичный сон, помня все мелочи, вплоть до прикосновений этого нереального пацана, то, как стучало его сердце под моей рукой, сначала учащенно, загнанно, потом медленно и плавно — тягуче, вторя в такт моему… «Нет, такого точно невозможно в реальной жизни», — заверил я себя, собираясь с мыслями, запихивая все свои ненормальные ощущения и тем более их осмысление куда поглубже и подальше. Меня ждал новый учебный день, опять липкие взгляды и ерничество ненужных мне людей, навязчивое приставание, осуждающие или жалеющие взгляды. Черт, вот же ж мерзость-то, но не мог не отметить, что во второй раз я очнулся куда спокойнее и приятнее, чем когда меня вышвырнуло там, из аллеи, шибанув по всему нутру емко и болезненно, словно катком прошлись или протянули всего через игольное ушко.