Кровь на снегу

— Томас…? — мать повторила его имя в сотый, наверное, раз, снова поменяв интонацию. Ее голос приобретал и жалостливые, и обеспокоенные, и непонимающие, и даже сердитые нотки — она пыталась хотя бы как-то дотянуться до Томаса, который лишь отрешенно буравил взглядом однотонную стену и периодически утирал нос вымокшей от слез и слюны подушкой. Глаза брюнета стали красными, а лицо — фарфоровым. Мертвенно бледным и будто бы неживым. — Томас, ответь, пожалуйста, — мать заметно боялась сказать что-то лишнее и только больнее задеть сына, и поэтому настойчиво бубнила избитые фразы. Но Томас не менее настойчиво не отвечал. Он прекрасно знал, что именно ему желают сказать: об одержимости дьяволом, о необходимости выспаться и позвать за лекарем или — еще хуже — экзорцистом, о том, что все его чувства ненастоящие и вызваны заклинаниями Ньюта и еще о целом спектре всех тех вещей, которые не имели смысла. Он не хотел забивать ими голову заранее, потому что после казни времени на это будет достаточно. После казни. Томас зажмурился и закопал нос в плотной ткани. Слышать и чувствовать, как смерть нежданным гостем топчется на пороге, при этом злорадно хихикая и потирая от предвкушения скорой расправы руки, было невыносимо. Хотя, Томасу мало что сейчас казалось невыносимым. Врывающееся в приоткрытое окно звяканье лат стражников, которые обходили дом по периметру, не давая Томасу ни единого шанса на побег, тихий голос матери, перебранки прислуги на первом этаже, хохот сестер за стеной. Казалось, это все наваливается на него, высмеивает за все случайные ошибки и все то малозначимое, что в последствии оказывается безмерно важным. Томас старался не выдавать свое безумие целиком, а выталкивал из себя по кусочкам, чтобы это напоминало по большей степени детскую скорбь по внезапно умершему другу. Но не боль того, кто теряет возлюбленного. — Томас, не стоит так расстраиваться, — Томас поднял глаза на мать. Она, поймав на себе в упор глядящие на нее почерневшие радужки, даже убрала руку, лежащую до того у брюнета на плече, потому что взгляд сына напугал ее. Может быть, намного сильнее, чем того изначально хотел Томас. — Не стоит расстраиваться? Серьезно? — Томас подскочил, чуть было не ударив миссис Эдисон лбом по носу. — Представь, что отца обвинили в том, чего он не делал, и приказали сжечь! Просто представь, хотя бы на мгновение, и поймешь, почему из-за этого стоит расстраиваться. Ресницы матери дрогнули, а губы стиснулись в узкую задумчивую полоску. Порой она казалась Томасу если не родной сестрой отца, то кузиной точно, потому что она слишком во многом на него походила. Не то от того, что отвыкла говорить свое слово в доме, где всегда царил мужчина, не то от того, что этого слова не было совсем, а лишь жалкое отражение услышанного и увиденного. Если отец поступал каким-либо образом, мать всегда с ним соглашалась, кивала головой, как игрушечная, если ей предоставляли возможность делать что-либо самой, она всегда действовала так, как научил ее муж. Эта абсолютная схожесть родителей всегда выводила Томаса из себя, хоть он и понимал, что иначе быть не могло. Живи он с Ньютом, такого неравноправия между ними бы не было. Миссис Эдисон представляла слишком долго. Либо не представляла вовсе, надвинув на лицо маску скудоумного безразличия. Томас не любил думать, что его мать была слишком глупой, чтобы понять большинство совершенно ясных и очевидных для него самого вещей, потому что глупой она совсем не была. Ей приходилось такой быть. Она смотрела на Томаса удивленно-пустыми глазами, слегка приоткрыв рот и словно бы намереваясь что-то сказать. Ее пальцы блуждали друг по другу, как кучка лишенных большинства ног тараканов, и теребили чуть измятое платье, показывая, как сильно сейчас волновалась эта тихая женщина со спрятанными под смехотворным чепцом волосами цвета льна. — Не говори так об отце, — неожиданно произнесла она, игрушечно нахмуриваясь и приглядываясь к сыну. — Тот простолюдин заслужил свою смерть. Он опасный преступник, который мог испортить еще много жизней, а то и погубить целый город. Томас устало вздохнул, отказываясь принимать эти слова. Отец говорил то же самое. Может, он оставил жене свиток с необходимыми к упоминанию моментами где-нибудь на подоконнике, чтобы та просто читала его по памяти? — Тем более, ты не можешь волноваться за этого юношу, как я волновалась… — она осеклась, ощутимо не желая говорить, - бы за Рэнделла. Между вами не может быть ничего, кроме дружбы, Томас, а все остальное — это тяжкий грех и преступление. Содомия. Томас удивленно вытаращил глаза. Мать никогда не произносила таких речей, всегда краснея и смущаясь от одного только упоминания о чем-нибудь греховном. Но Томас мало верил, что эти девчачьи конфузы происходили с ней из-за набожности. Миссис Эдисон скорее боялась церкви и мужа, как огня, и потому сторонилась всего, что могло повлечь за собой виновность перед кучей шарлатанов-духовников и инквизиторов. — Неужели? — Томас вскинул брови, насмешливо и вызывающе. Он понимал, что не стоит говорить с матерью в таком тоне, потому что та может выйти в любую минуту, рассказать отцу, а тот явно не побоится прибегнуть к крайним мерам. Постыдно выбить из Томаса наглость и самонадеянность несколькими тонкими прутьями. — Почему между нами не может быть ничего другого? Ты хотя бы знаешь о том, что даже некоторые из наших священников, служителей церкви, предпочитают мужчин? Почему они могут, а я нет? Почему любой другой может, а я нет? Ему почудилось, что мать вот-вот наградит его пощечиной — настолько озлобленной она выглядела в ту минуту, когда Томас заговорил. Впрочем, это выражение вскоре сменилось гримасой жалости. Томас, видимо, упал в глазах матери до уровня трехлетнего глупыша. Миссис Эдисон погладила сына по голове, заботливо перебирая густые волосы. — Потому что так ты никогда не подаришь нам наследника, Томас. Нелегкая работа твоего отца уходит своей историей к далеким предкам, а ты — единственный продолжатель этого рода. Он надеется на тебя, Томас, надеется, что рано или поздно твоя жена произведет на свет сына, который пойдет по твоим стопам, пока ты будешь идти по стопам Рэнделла. Томас силился не выругаться и не сплюнуть на пол. Он повалился на спину, скрещивая руки под головой и вперил взгляд в сероватый потолок с подтеками набежавшей под крышу влаги. Мать явно не собиралась говорить ему что-то другое, потому что в ее голове не было ничего своего, личного, а только насилу напичканные внутрь мысли. Она, как и многие женщины, находила детей (в частности, сыновей) единственным смыслом своего существования, и не представляла, что жизнь могла складываться иначе. У нее, как и у многих других, все должно было происходить одинаково, и никаких других истин такие люди принять не могли. Томас называл это театром кукол, хозяин которого всегда оставался безнаказанным. Постановкой, повторяющейся из жизни в жизнь и будто бы передающейся от родителя к ребенку. — А если я не хочу наследника? Не хочу, чтобы мои дети продолжали это кровавое бесчинство? — Томас говорил медленно, давая матери возможность принять его мнение. Но миссис Эдисон подобное вольнодумие, кажется, испугало, потому что она только охнула, словно заметив паука во всю стену (она боялась их до безумия) и отвернулась от сына, зажмуриваясь. — Как ты можешь так говорить об этом? Твой отец защищает нас от ереси, он делает это по позволению божьему. Он казнит тех, кто идет против бога. Он никогда не убивал просто так! — Конечно! И именно поэтому тот, кого я люблю, погибнет завтра за то, чего даже не думал делать! — Томаса будто передернуло: он резко спрыгнул с кровати и остановился перед матерью, заплаканный и жалкий, как заплутавший в лесу ребенок. — За то, о чем не имел никакого представления! За то, что открыл мне глаза на эту поганую жизнь! За то, что полюбил меня, не требуя взамен ни денег, ни титула, ни детей! Думаете, я не знаю, что вы давным-давно подыскали мне невесту среди богатых, но свадьба сорвалась только лишь потому, что вам нечего было предложить ее родителям? Думаете, я настолько безвольный и слабый, что соглашусь жениться на незнакомой или даже неприятной мне девушке, заниматься с ней любовью и родить вам наследников? Неужели я настолько похож на слабоумного? Томас кричал, не щадя горла, выплескивал гнев и обиду, затоплял ими всю комнату, топил в них и мать, которая на каждом восклицании вздрагивала и болезненно морщилась. Он смог остановиться только когда в дверь начала барабанить взволнованная служанка, а мать заплакала навзрыд, укрывая лицо рукавами. — Госпожа, что происходит? — пожилая женщина несмело стукнула еще несколько раз, но уходить не собиралась. — Госпожа, вам плохо? — Амелия, уйдите к чертям собачьим! — рявкнул Томас, истязая связки окончательно. Служанка по-поросячьи взвизгнула, и ее босые ноги со смачными хлюпами понесли ее вниз по лестнице. Наверняка о сумасшествии молодого хозяина через минуту узнает вся немногочисленная прислуга, а через три дело дойдет и до стражей, которые с дверью церемониться не станут, а попросту выломают ее. Мать продолжала плакать, то и дело стараясь выговорить что-то бессвязное и практически неслышимое за громкими всхлипываниями. Томас опустился перед ней на колени, виновато ругаясь на самого себя, а затем порывисто обнял женщину, не давая той марать дорогую ткань. Хрупкое тело матери прижалось к нему со всей силой, которая могла в нем накопиться, и ее тонкие, невесомые руки, обняли Томаса за плечи. Внутри у брюнета забито сжалось разросшееся до необъятных размеров, но уже обессилевшее «нечто», напоминавшее ему о Ньюте, который тоже любил обнимать Томаса до нехватки воздуха в легких, обнимать, как умершего на руках дорогого человека, как последнее, к чему можно прикоснуться в этой жизни. Томас понимал, что это неправильно, но образ блондина всплывал в голове постоянно, не желал выбираться ни на секунду и не давал сделать ни шагу, и даже сейчас словно переселился в крошечную фигурку матери, все еще отчаянно плачущую. — Томас, ты же понимаешь, что мы родились там, где нам не дают выбора, — миссис Эдисон вяло улыбнулась, когда сын стер ей слезы с щек. — Там, где ни мы сами, ни наша жизнь не стоит ничего. Счастливый конец бывает только в сказках, солнышко. Только не здесь. Томас задрожал. Она все понимала. Как Ньют. Понимала до единого слова, но до последнего мужественно сдерживала, не давала овладеть собой, потому что не хотела делать ошибок, не хотела, чтобы Томасу стало от этого хуже. Затем сдалась и заговорила искренне, тем, что понимает и чувствует, а не тем, что насобирала внутри от старших и окружающих. Это казалось действительно чем-то сказочным и иллюзорным, и Томас поначалу не поверил матери, но то, как она продолжала шептать ему в плечо, выглядело слишком чистосердечно, чтобы не принять этого. В ответ он пытался ее успокоить, вдыхал запах цветов и свежей выпечки с ее кожи, вбирал его в себя и мало-помалу унимался сам. Когда мать отстранилась, последние отпечатки слез исчезли, и она казалась значительно серьезнее, но в то же время выглядела меланхолично, словно вспоминая о чем-то, давно ушедшем и уничтоженном временем. — Его звали Джонатан, — произнесла она, улыбкой отвечая на ошеломленный взгляд Томаса. Брюнет поспешно забрался обратно на постель, скрестил по-турецки ноги и приготовился слушать. Мама никогда не рассказывала ему ничего из своего прошлого, оно было некой тайной для него, и начало ее истории было довольно многообещающим. Томас на мгновение потупил глаза, осознавая, что совсем недавно и Ньют делился с ним своим прошлым и это, пожалуй, стоило ему многого. Слишком многого. Миссис Эдисон все это время внимательно следила за сыном, и стоило тому только задуматься и мрачно скривить губы, она тут же подхватила его лицо на ладони и тихо цокнула. — Сейчас не время для плохих мыслей, Томас. Хоть моя история и не блещет счастливом концом и красивыми событиями, но она поможет тебе забыться немного, хотя бы на минуту. Пожалуйста? — ее голос был неузнаваем. Все такой же тихий, но более нежный и настоящий, такой, каким он должен быть. Томас так и не смог поднять на нее глаза, потому что их гирями тянуло вниз и щипало немного от недавней истерики. Он лишь едва заметно кивнул, качнувшись всем телом в такт движению головы. Мама отпустила его и снова сложила руки на платье, сминая пальцами кружевную ткань. — Нам было, кажется, лет тринадцать, когда мы встретились. И это была чистой воды случайность. Я бежала отдавать кузнецу деньги за подковывание лошадей, а он от нечего делать слонялся по улицам. Тогда было грязно и скользко, потому что всю ночь лил дождь, и приходилось смотреть только под ноги, чтобы не упасть. Мы столкнулись лбами прямо посреди улицы — два рассеянных наивных ребенка. Я, конечно же, на ногах не удержалась, и шлепнулась в эту мерзкую жижу, а он только хлопал глазами, даже не сдвинувшись с места. Он помог мне подняться и потом очень долго и чудно извинялся, отвел меня к себе домой, отдал испачканное платье служанке на стирку, и вручил одежду одной из своих сестер. Знаешь, его родители были крупными землевладельцами, их урожаями тогда питался весь город, и жили они, конечно же, очень богато. Для меня это было непривычно, потому что я была как минимум на два класса ниже и не могла принять его помощь. Но он настаивал. Очень упрямо настаивал. Пока мое платье стиралось и сушилось, деньги отвез кто-то с их двора, а родителей предупредили, где я и что со мной произошло. Конечно же, они поняли, что такая дружба будет неплохой партией для нашей семьи и положения. Они не были против этого общения.       Мы сблизились очень быстро. Как будто подошли друг другу с самых первых минут. Поначалу это было, конечно же, простой детской шалостью, игрой, баловством, но потом, когда нам обоим исполнилось по пятнадцать, он признался, что любит меня. Подошел к окнам моего дома в день моего рождения и закричал это на всю улицу. Так громко, как мог только он один. Люди тогда на него подозрительно оглядывались, но ему было все равно. Он прокричал это раза три, наверное, и все смотрел, как я смеюсь, свешиваясь с подоконника.       Я всегда удивлялась, как его может не заботить эта огромная разница между нами двумя. То есть, он был наследником огромного имения и земель, а я — дочкой простого ремесленника, которому удавалось жить немного богаче остальных. Джонатан всегда говорил, что рамки эти ничего не значат, они не существовали для него и не должны были существовать для меня. Я, честно сказать, была уверена, что все так и закончится — свадьба, богато устроенный дом, дети, у которых будет шанс на счастливую безбедную жизнь, мы были запредельно близко к этому. — Но? — добавил Томас, когда мама замолчала, понуро уставившись в жуткое «никуда». Он представлял, к какому исходу шел рассказ. К такому, о котором тяжело вспоминать. О котором попросту не хочется вспоминать. — Но его женили на другой. Просто познакомили с не менее богатой девушкой, чей отец служил в рыцарях при дворе, и сказали, что помолвка состоится уже завтра. Меня же назвали юношеским увлечением, кратковременной слабостью, не достойной его обожания. Его родители, конечно, всегда были милы со мной, но ни на одну секунду не могли вообразить нас мужем и женой. Я их не интересовала. Но они смогли найти выход и для меня — я вышла замуж за Рэнделла, чему моя семья была несказанно рада, хоть это и было не такой блестящей партией, как наша с Джонатаном. Он не смог смириться с вынужденной разлукой, потому что был очень честным и не мог изменять жене со мной. Он распродал все земли, что родители оставили ему, и переехал на другой конец страны. Я даже не знаю, где он теперь. — То есть, ты жила с отцом все эти годы, не любя его, а просто потому, что вышла за него насильно? — осторожно спросил Томас. — Нет, я действительно полюбила Рэнделла и благодарна ему за то, что он для меня сделал. Благодарна за вас в первую очередь, — на этих словах она мягко потрепала волосы Томаса. — И особенно за тебя, Томас, потому что ты вырос очень похожим на него. На Джонатана. Мне, конечно, никогда не понять, почему ты выбрал этого мальчишку, но я приму твой выбор, потому что того, что творится в юношеском сердце, не понять никому. И мне очень, очень жаль, что все так вышло. В нашей жизни просто нет места чуду, Томас. Но если кто-то успел тебе его показать перед тем, как уйти, прими его уход, как должное, потому что любое, даже самое недолгое счастье, требует платы. Не важно, какой. Она вышла, тихо шурша подолом платья по деревянному полу и оставляя за собой запах томительных, но сладких воспоминаний и затаенной грусти. Томас провожал ее взглядом молча, настырно сдерживая очередную волну одичалых чувств. Он обнимал ноги руками, покусывая коленные чашечки сквозь одежду и сплевывая набивающиеся в рот катышки. День за окном умирал, заливая алым дома и протискивая остатки солнечного света на улицы сквозь крошечные пробелы между этими захудалыми зданиями. Процесс уже завершился, поскольку стража давно отгремела латами и покинула дом, а на площадь по снегу потащили свежие бревна. Томас смотрел на колеи, остающиеся от полозьев, и дрожал. Тишина обволакивала его огромным незаметным облаком. «— Слушай, Ньют. Так тихо, — говорит Томас и довольно жмурится, как накормленный после долгой голодовки кот. Ньют подходит к нему с уже привычной усмешкой и прислушивается. — Абсолютной тишины не бывает, Томас. Даже если тебя запрут в кувшине, где нет воздуха, ты не будешь в тишине. Будешь слушать шум крови в ушах, — замечает в ответ Ньют. — Только подумай. Где-то там кричат люди, впереди — птицы. Даже снег под ногами хрустит, когда ты с ноги на ногу переминаешься. Слишком много звуков для тишины.» «— Ньют, ты же умный, скажи, а может ли человек жить вечно? Его душа, например? — Томми, будь я достаточно сентиментальным, сказал бы, что после смерти ты остаешься в сердце у тех, кто тебя любит. Если они есть, конечно. Но поскольку я совсем не сентиментальный, я скажу, что ты просто умираешь. Фьють! — и тебя нет.» «— Томми, а тебя не пугает перспектива умереть голодной смертью? -? — Ну, на правах мужа я буду обязан кормить тебя и все такое, а у меня даже работы нет. — Идиот. — А как насчет того, что я простолюдин, а ты на ступеньку меня выше? — Заткнись, просто заткнись, пока я на правах мужа тебе не врезал.» «— Томас, ты уверен, что хочешь, чтобы я почитал тебе на латыни? Ты же не понимаешь. — Ты как будто на языке эльфов читаешь. И сам как эльф. Миниатюрный такой, светловолосый. Только острых ушей не хватает. Мне это нравится. Поэтому читай давай.» Если бы воспоминания были способны делать больно физически, Томас давно бы повалился на пол, искалеченный почти до смерти. Мама была права. В этом мире нет места чудесам. Если не делать их намеренно ради кого-то. Томас свернулся калачиком, стуча зубами и отвернулся к стене. Жалкие обрубки розоватых фигур садились на скулы и останавливались на бежевой краске перед носом, постепенно высыхая и оставляя после пунцового темный болотный. Ночь приближалась. Ее хотелось хамски отпихнуть, не пустить на порог, чтобы вечер замер в полусумеречном состоянии и оставался таким на долгое время. Чтобы следующее утро не наступало, пока Томас не придумает что-нибудь. Снизу до него доставали знакомые голоса, к которым прибавился бас отца. Томас вслушивался в этот голос, словно надеясь услышать что-нибудь нужное, но отец говорил о совершенно сторонних, бытовых вещах, которые, казалось, и ему самому были малоинтересны. Отрывистый вопрос «Где он?» — и эхо тяжелых шагов на лестнице старой медлительной крысой протиснулось под дверь. Томас поежился и крепче обнял себя руками. Отец заглянул в комнату с любопытством, тем злорадным любопытством, с каким младшие дети, свалив всю вину на старших и увидев, как те получают от родителей, приходят на разведку. Он стоял и смотрел на съежившегося в постели сына и не говорил ничего. От него ощутимо несло чьими-то криками и треском ломающихся костей, и этот полу-запах полу-звук никогда не был столь близок, столь насыщенен. — А твой дружок не дурак, — процедил мистер Эдисон, — признал свою вину почти сразу. Ну, после того, как повисел на дыбе. Наверное, понял, что иначе было бы хуже. Томас прикусил пальцы, стараясь не издать ни звука. Подвешивание на дыбе. Не самое страшное, что могли сделать с Ньютом, но и далеко не приятное. «Почти сразу. Все-таки дурак», — прошептал Томас, когда дверь за отцом закрылась, а сам брюнет и его комната оказались внутри огромной бесформенной темноты.

***

Просыпаясь посреди ночи от страха и струящегося по телу пота, Томас нервно поглядывал в окно, еще не пропускающее в помещение зачатки нового дня. Ночь была тихая, до того тихая, что даже собаки, обычно лаявшие под окнами, молчали. Все как будто замерло в ожидании, и Томасу всегда не хватало таких ночей, потому что именно тогда можно было спать беспробудно, не вскакивая от каждого шороха снаружи. Эта ночь была одна из таких долгожданных, мало похожих на настоящие, но спать удавалось только урывками. Уже из-за тишины и боязливого ожидания утра. Вглядываясь в темную занавесь над улицами, Томас не переставал надеяться, что утро не наступит совсем, а ночь продлится столько, сколько ему понадобится для того, чтобы наконец-то вызволить Ньюта из темницы, собрать вещи и сбежать. Но утро все-таки наступило. Набросилось на город, как одичавшая кошка на кусок мяса, и залило его зыбкими, практически одноцветными оттенками. Томаса, скинувшего во время беспокойного сна подушку и одеяло с кровати, разбудили несколькими отрывистыми стуками в дверь и приглушенным «одевайся, если не хочешь опоздать». Опоздать Томас не хотел, потому что обещал прийти, но и являться на площадь совсем не желал. Желал остаться в комнате и растаять в воздухе незаметно для остальных, которые либо спали, либо с шакалиным предвкушением ожидали скорого начала расправы. Они даже не успеют понять, исчез ли Томас или его не было изначально. Ведь он был бесполезной оболочкой, сгустком нервов и насущных желаний до поры до времени, но разглядеть в нем перемены мало кто успел. Томас выполз в холодные объятия утра нехотя, с отвращением, нерасторопно закинул обратно подушку, некоторое время простоял, прижимая к себе одеяло и пялясь на вылезшее из-под наволочки перо. Он не трясся, не стискивал зубы и сдерживал слезы. Он чувствовал себя выеденным изнутри, ненавидящим все, что сейчас слышит и видит, потому что ему снова казалось, как все в этом мире ополчилось против них. И против счастливых концов. В комнату забежала Амелия. Ее пухлощекое лицо, увенчанное короной выпадавших из чепца на лоб длинных волос, посмотрело на юного хозяина с опаской, но как только тот виновато опустил голову, не глядя словно бы никуда, она тихо вздохнула и протянула Томасу выстиранную одежду. В ее телодвижениях не было жалости или порицания, она лишь делала то, что нужно было, не разбираясь ни в чем и ни к чему не присматриваясь должным образом. Поведение Томаса показалось ей, видимо, утренней хандрой, она не заметила в нем ничего потустороннего, хотя она была довольно проницательна и легко ощущала резкие перепады настроения у госпожи, и вскоре так же неслышно и быстро выбежала за дверь. Томас проводил ее взглядом, сжимая в руках еще не согревшиеся после сушки на улице вещи. За ним, практически полностью одетым и совершенно выпавшим из реальности, зашел отец. Он лениво толкнул дверь, остановился на пороге и позволил себе движением головы указать на лестницу, будто бы нарочито не желая заводить разговор. Выглядел он совершенно обыденно, словно собирался на встречу с друзьями, и никаких перемен со вчерашнего дня в нем не наблюдалось. Этого следовало ожидать, ведь мистер Эдисон просто делал свою работу, и никакие сторонние моменты его не волновали. Его даже не тревожило, что Томас вообще мало напоминал его сына в данную минуту, а скорее походил на копию, в жилах которой вместо крови текла непримиримая ненависть ко всему окружающему. — Мы опоздаем, если ты будешь и дальше стоять посреди комнаты с таким глупым лицом, — отец в очередной раз усмехнулся, оправляя рукава. — Пропустишь шоу, Томас. Брюнет проскользнул мимо мужчины, как можно сильнее подавив желание познакомить лицо отца со своими костяшками. Напряжение между ними чувствовалось за милю, и оно накалялось, как железо в кузне, алело, но не остывало, готовилось лопнуть с минуты на минуту и обагрить слепящими глаза потоками лавы все вокруг. Томас уже решил для себя, что затеряется в толпе от отца, скроется за людьми так, чтобы быть видимым Ньюту, но не быть замеченным родителем. Он не хотел, чтобы в него постоянно выстреливали торжествующими взглядами и горькими ухмылочками. Не хотел принимать столь скорое и позорное поражение. Не хотел, чтобы с лица слизывали отражающиеся на нем болезненные эмоции и подпитывались ими. Томас вышел из дома на шатающихся ногах и вскинул голову, принюхиваясь и вслушиваясь. Толпа уже отмаршировала и была далеко впереди, либо еще набирала силы и разрасталась по закоулкам. По крайней мере, так громко, как вчера, здесь не было. Может быть, народ и сам порядком устал лицезреть чужие страдания? Томас мог только гадать. В книгах и мифах погода, как зеркало, всегда отражала душевное состояние героев и то, что должно было произойти. Перед кровавой битвой шел дождь или дул ветер, от которого едва можно было устоять на ногах, перед воссоединением семьи или двух влюбленных солнце выползало из-за туч и освещало дорогу. И все, абсолютно все, до самой крошечной детали, вторило друг другу. По таким описаниям всегда можно было понять, стоило ли ждать счастливого момента или, наоборот, подготовиться к чему-то напряженному и печальному. Но чьи-то истории в большинстве случаев разнятся с реальностью. В реальности нет авторской изюминки. И когда Томас привык к затаенному молчанию улицы, он понял, что утро оказалось на редкость ясным. Еще блеклая, почти серая голубизна неба освещалась первыми, самыми длинными и прожорливыми лучами солнца, которого еще не было видно. Присутствие светила ощущалось, как дыхание человека на коже — такое же теплое и мягкое, и Томас недоумевал, как в такой траурный день погода могла разыграться практически по-весеннему отрадно. Дома напоминали сколоченные наспех телеги и проезжали мимо отца и идущего чуть поодаль сына, скрипя всеми своими старыми суставами и охая, словно подскочив на кочках. Из них на улицу выкатывались люди и, очумело вытаращив глаза, шли в сторону площади. Очередная казнь, очередное шоу с однотипным спектаклем для однотипных людей. Они шли туда ради зрелища, ради жалкого подобия развлечения. Им НРАВИЛОСЬ наблюдать за чужими муками, потому что чужая боль всегда сочнее и приятнее своей. Томас улавливал взволнованные перешептывания, которые вились роем диких пчел вокруг приговоренных, касались только их и предстоящей экзекуции. Одна женщина, держа на руках грудного ребенка и тряся его так, что у малыша, казалось, вот-вот отвалится голова, неудовлетворенно плелась за остальными и громко, вызывающе говорила, как ненавидит всю эту чернь. Несмотря на то, что она была кормящей матерью, Томасу захотелось оттолкнуть ее в сторону, спихнуть в кучу с навозом или сделать что-нибудь еще не менее гадкое. Люди все вытекали и вытекали отовсюду, намертво прицеплялись к процессии. Томас постепенно обрастал слоем в несколько человек, а отец шел где-то впереди. Некоторые горожане, завидев его, исчезали в то же самое никуда, откуда и появились, остальные либо пятились подальше, либо шли спокойно, уверенные в отсутствии каких-либо подозрений на свои персоны. На Томаса мало кто поднимал глаза, интересуясь снегом под ногами больше, чем окружающей обстановкой. Отец тоже практически не оглядывался, мало беспокоясь о потерявшемся среди остальных сына. Томасу было интересно, потирает ли он руки в эту самую минуту от непонятной радости. Если не потирает, то сдержанно улыбается точно. Площадь выползла из-за поворота молчаливым прямоугольником, увенчанном, как колоннами, огромным вертикальным столбом. Вокруг столба — связанные в охапку тонкие прутья, довольно толстые бревна и черная от копоти земля, истоптанная множеством ног. За ночь снег слегка прикрыл эту грязь, сделал ее чуть серой, а местами и вовсе сравнял с белым, но набегающие отовсюду горожане слишком часто шаркали ногами, и снега на площади снова не оставалось. Мистер Эдисон занял свое место слева от столба, повернувшись лицом к толпе и опустил сцепленные между собой руки. Он, не поворачивая головы, выискивал среди незнакомых заспанных физиономий Томаса, но тот каким-то чудом оказался буквально в пяти метрах от столба, впереди остальных, но тем не менее загороженный людьми от родителя. — Говорят, сегодня сожгут только одного, — прошептал кто-то позади. Томас оглянулся и заметил двух невзрачных женщин, укрытых платками и ежившихся от холода. Одна, горбоносая и сама по себе до жути напоминающая ржавый крюк, говорила вроде бы только со своей собеседницей, но слышали и поворачивались к ним довольно много окружавших их людей. — Его обвинили в колдовстве и мужеложстве сразу. Говорят, сам Эдисон настаивал на персональной казни, а почему — никому неизвестно, — вторила вторая. — Я слышал где-то, — кашлянул мужчина рядом, прикрывая шрам на щеке жилистой рукой, — что он совратил сына Эдисона, — Томас на всякий случай отвернулся, потому что говорившие вдруг подняли на него глаза, ожидая, что и он вставит свое слово. Благо, они не признали в нем объект своих обсуждений. — И он присутствует здесь, потому что чертовски влюбился в этого парня. Не может пропустить последние минуты. — Какой ужас! — актерски ахнула крючковатая особа, прикладывая ладони ко рту. — Да его самого надо бросить на костер рядом с этим колдуном! — Вы серьезно? — мужчина понизил голос почти до шепота, потому толпа подхватила произнесенные им слухи и принялась передавать друг другу, разгрызать, как ореховую скорлупу, и с аппетитом пережевывать. Томас неловко поежился. — Эдисон никогда не обвинит своего сына. Он же единственный наследник инквизиторского рода! Вся надежда на него, только если старик не найдет себе любовницу помоложе, чтобы та родила ему еще одного отпрыска. Горожане по-ведьмински мерзко хихикнули и тут же умолкли: на площадь медленно выходили священники, судьи и прочая знать. Они шли длинной ровной процессией, вальяжно переставляя ноги. Горожане трусливо жались друг к другу и делали вид, что смотрят куда-то в сторону, плавясь подобно свечам от одного только вида представителей городской элиты. Мистер Эдисон здоровался со всеми по очереди, почтенно кланяясь и желая доброго утра. «Как иронично, черт возьми!» — буркнул Томас. Вскипятиться от злости он не успел: позади кто-кто крикнул «ведут!», и вся толпа вместе с Томасом повернулась в одну сторону. Как единый организм, любопытный и ненасытный в своей жажде к уничтожению преступников.

***

Народ расступился, освобождая длинный гудящий коридор.Ньюта, по-прежнему облаченного в тот самый плащ, который Томас принес ему из дома, вели двое крепких усатых стражников. Руки пленника с видневшимися из-под одежды гематомами были туго перетянуты за спиной, лицо измято, на нем нарисовались синие полумесяцы недосыпа, а по губам из носа капала кровь. Ньют то и дело ее слизывал, но несколько капель все равно падали на свежий снег, оставляя на нем алые печати. Он был неестественно бледен, и только румянец от мороза добавлял живых красок. Глазами блондин пожирал людей вокруг, которые не забывали кинуть в него камнем или угрозами, но для Ньюта они были совершенно не важны. Он не слышал их, спрятавшись в собственной звуконепроницаемой атмосфере. Он искал Томаса, настойчиво игнорируя все вокруг. Солнце светило ему на кожу первыми лучами, и из-за этого казалось, что она светится. Люди пугались этого и буквально давились оскорблениями. Томас смотрел на Ньюта, впитываясь в грязь под ногами, утекая под нее и пылая самоненавистью. Он был не готов встретиться с блондином глазами, потому что боялся его. Боялся увидеть ту свирепую ненависть, что с огнем выходила из Ньюта в первые минуты их встречи в темнице. Вокруг никто ничего не говорил, только выкрикивал, оглушая стоящих рядом и щедро раздавая свою пустозвонную злость налево и направо, чтобы хватило всем и каждому до конца казни. Ньют шел спокойно. Он не пытался вырваться, не кричал, не сверкал глазами и не брызгался пеной изо рта во все стороны; народ не мог понять этого, потому что по обыкновению заключенных было трудно даже подвести к столбу: они нечеловечески громко визжали, молились, выдыхая просьбы к богу в воздух, доказывали свою невиновность и беспрестанно дергались, едва не одолевая своих конвоиров. Такие казни можно было назвать настоящим спектаклем, и многим было интересно наблюдать за этим. Сейчас же все недоумевали. Даже знать пораженно вскидывала брови и обменивалась непонимающими взглядами. Ньют оставался спокойным даже когда его привязали к столбу и вперед вышел священник, готовый прочитать уже заученную наизусть речь о связях с дьяволом и преступлениях против церки. Стража скрылась, как два чересчур шумных приведения, даже не оглянувшись на своего узника. Томас хотел поднять руку или окликнуть Ньюта, пока тот совершенно не сник — его лицо омрачалось с каждой секундой, когда ему не удавалось углядеть Томаса, прежняя горделивость исчезала и сменялась щенячьим страхом, дрожью в коленях и пунцовыми овалами вокруг глаз. — Мы собрались на этой площади в этот день, — священник демонстративно закашлялся, призывая горожан к молчанию. Ньют старался шевелить только глазами и не поворачивать голову, чтобы не попасться мистеру Эдисону, который пристально его разглядывал и пытался отследить направление, в котором он смотрит, — для того, чтобы еще одна душа очистилась от скверны и наши с вами жизни были сохранны от дьявольских чар. Этот юноша, — мужчина вскинул палец и презрительно указал им в сторону Ньюта. Последний в свою очередь сплюнул на кучу дерева под ногами, вызывающе обнажив красные от крови зубы. На него не обратили должного внимания: ожидали большего, — лично подтвердил сговор с самим Сатаной и доказал, что является мужеложцем! — Действительно, черт возьми! — заорал Ньют, перекрикивая священника и заставляя того оторопело повернуться к себе. — С каких это пор служитель церкви говорит о моем влечении к юноше, — Ньют нарочно не говорил о большинстве. Он говорил только о Томасе, с которым его взгляд все же встретился, искоса и малозаметно для остальных, — когда сам не единожды имел в своей постели мужчин? Может, привяжетесь с другой стороны столба, сэр? Нам с вами выстелена только одна дорога — в ад. Толпа охнула. Томас одними губами просил Ньюта заткнуться. Господи, заткнись, заткнись, заткнись, придурок. Священника передернуло. Морщин на лице стало вдвое больше, и кожа его приобрела не то синий, не то серый оттенок. — Зря стараешься, щенок, — процедил он. — Исчадие ада! Жалкий лжец! Как ты смеешь клеветать на служителя божьего?! Ньют язвительно засмеялся, не снимая глаз с Томаса. Будто бы заговорщицки, как со старым другом, переглядываясь. Он играл своими эмоциями, как мог, и для остальных это выглядело правдоподобно. Но только не для Томаса. Брюнету был заметен его страх, скрывавшейся за маской презрения, и этот страх кочевал между ними обоими, пугая своей очевидностью и реальностью. Он испарялся в холодном воздухе, просачивался сквозь первые лучи солнца и затем снова оседал на землю редкими снежинками и впитывался в тела влюбленных юношей. Одного — близкого к сожжению. Другого — находящегося в толпе и всеми силами сдерживающегося, чтобы не кинуться вперед и не разорвать веревки к чертям. Но он не мог. Все богачи были вооружены, народ растянулся по площади неразрывным кольцом, и люди все подходили и подходили — прорваться сквозь них, особенно после оглашенного обвинения, будет невозможно. Священник заунывно, по-своему траурно затянул молитву. Он читал ее по увесистой книге, водя по строкам пальцем и покрылся нервной сеточкой пота, который услужливо смахивала с него пара мальчишек-прислужников. Томас понял, что Ньют говорил правду насчет него. Иначе этот хилый богослужитель вряд ли волновался бы столь заметно. Губы Ньюта беспрестанно складывались в отрывистое «Томас», пока монотонное чтение, все не прекращаясь, звенело в ушах. — И властью, данной мне богом, я приговариваю тебя к смертной казни! — взвигнул священник. — Ты должен отплатить своей плотью за совершенные грехи! Да упокоится с миром твоя душа! Толпа, как по команде, перекрестилась. Самые разные люди самых разных положений синхронно повторили одно и то же движение, очерчивая кресты на груди и произнося неслышимое «Аминь». Томас не крестился. Он смотрел на Ньюта, который стыдливо отвернулся и заплакал по-настоящему. Не так, как в темнице — от злости и отчаяния, а от боли, той боли, что клеймом отпечатывается на лице и пристывает к коже. Он вжимался в столб, рваными движениями головы стряхивал слезы и кровь, ударялся о дерево затылком и раскрывал рот в неслышимом крике. Хватался за остатки своей жизни. Колени Томаса подкашивались, внутри все переворачивалось и путалось, и брюнет хотел, чтобы в организме лопнуло или разорвалось что-нибудь жизненно важное, чтобы он свалился замертво под ноги испуганным горожанам. Но ничего не происходило. В воздух взметнулись несколько факелов и поплыли в сторону кострища. Их держали на вытянутых руках, чтобы ненароком не задеть кого-нибудь из толпы. Священник отошел в сторону, вручил книгу прислуге и лихорадочно оправил сдавливающий шею воротник, деликатно улыбаясь взглянувшим на него богачам. Тем явно было интересны сказанные Ньютом слова, но повод для расспросов был несколько неподходящий. К тому же, разоблаченный мужчина увиливал от любых упоминаний об этом, демонстративно заявляя, что из порабощенного дьяволом рта не может исходить ничего, кроме лжи. Факелы приближались. Их безразлично кинули на прутья и сухую солому, и все это вспыхнуло, мгновенно поднявшись ввысь огромной рыжей стеной. Пламя загородило Ньюта, слезы которого тут же засыхали от жара. Блондин хаотично дергался, пытался поджать крепко привязанные к столбу ноги, плакал, заглатывая дым и огонь. Люди испуганно пятились, щурясь от жгучего дыхания необузданной стихии. Томаса насильно тянули за рукава, отстраняя от огня, но он практически не двигался с места, а словно бы уже высох. Сгорал вместе с Ньютом. Отец заметил его и, вежливо просачиваясь мимо знати, спешил навстречу, смущенно опуская глаза. — Не забудь про книгу! Не забудь! — выкрикнул Ньют из последних сил. Он решился не называть имя Томаса, чтобы не обрекать того на не менее скорую погибель. Его слова потонули в криках, сгоравших вместе с телом. Жар был повсюду. Съедал моментально. Кожа тлела, как бумага, вместе с одеждой, и кровь закипала в жилах, как в котле. Волосы горели даже быстрее соломы, и огонь крался в череп, готовился выпить мозг и выдавить глаза. Ньют кричал долго, надрывно, и затем резко замолчал. В нем не осталось больше криков. Не осталось Ньюта. Он иссяк быстро, за считанные секунды, и от него осталась только дурно пахнущая оболочка, которая будет дотлевать еще долго, пока не осыпется пеплом на останки других преступников, вмятых каблуками в почву. Томас не помнил, как кинулся вперед, беспомощно вытягивая руки. Не помнил, как его подхватили и потащили обратно. Не помнил, как отчаянно, практически до переломов, вырывался, и отталкивал крепких людей в доспехах. Костяшки бились о железо, покрывались ссадинами и маленькими кровоподтеками. Силуэт отца мелькнул перед лицом смазанной тенью, царапнул взволнованным взглядом и все шептал «прекрати, Томас, не привлекай к себе внимание». Но Томасу было все равно. Он рухнул на колени, впиваясь пальцами в мерзлую землю, ломая ногти об обледенелую корку, и кричал в тонкую пленку свежего снега, растапливая его дыханием. Земля послушно принимала в себя его крики и помогала боли и скорби уползти под трещины, стечь куда-то на глубину и застрять там, замурованным в глину. Томаса сильно дергали за одежду, временами хватаясь даже за кожу, но он безразлично сбрасывал с себя чужие прикосновения. Они его не заботили больше. Мистеру Эдисону кое-как удалось поднять сына с земли, взвалить на плечи, но тот брыкался еще сильнее, забрасывал отца оскорблениями, называл убийцей и всем тем, что хотя бы как-нибудь могло относиться к профессии инквизитора. — Я никогда, никогда в своей гребанной жизни не буду таким, как ты! Никогда! Помяни мое чертово слово! — Томас вырвался из рук отца и побежал. Побежал, не различая дороги. Испуганные прохожие расступались перед ним, хватаясь за сердце, солнце нагревало спину, и снег хрустел под ногами. И на этом снегу отпечатывались точками капли крови. Крови Ньюта. Контрастные алые кругляши на белой массе снега. Как в самую первую встречу, в ночь самого первого чуда. Томас все бежал, удаляясь от площади и замечая, что приближается к уже знакомой лачуге. Она встретила его пустотой, запахом трав и книг. Хьюго восседал на давно потухшей печи, чистил перья и соскабливал копоть с когтистых мохнатых лап. Томасу он искренне обрадовался, хлопнул крыльями и пискнул, вопрошающе наклонив голову. Брюнет навалился на печь, касаясь лбом пальцев птицы и заплакал еще громче, ощущая на губах ненавистный привкус угля. Хьюго понимал, что что-то случилось, и заботливо полоснул клювом по затылку Томаса, воркуя на своем, совином. Томас посмотрел на птицу, не боясь больше ее янтарных глаз. — Его больше нет, Хьюго. Мы остались одни. Ты и я, — вместо слов — малоразборчивые всхлипывания и хрипотца. От него несет гарью, палеными волосами и запекшейся человеческой плотью. А еще отчаянием и не до конца разделенной болью. Этот запах отпугнул бы любого, заставил презрительно сморщить нос или вовсе не обратить внимания, потому что сейчас это не ново. «Не забудь про книгу! Не забудь!» Томас отшатнулся от печи и схватил с кресла тяжелый фолиант с обложкой из натуральной кожи, изрядно потрепавшейся по краям. Книга пахла Ньютом, его заботливыми, ненавязчивыми прикосновениями, его нежным голосом и манерой проглатывать половину слогов при разговоре. Она хранила в себе все те мелочи, что Ньют так упрямо утаивал от всех, ведь книги были его единственным союзником в последние несколько лет одиночества. Томас предпочел бы никогда не встречать Ньюта или хотя бы не влюбляться в него, лишь бы он был сейчас жив. «В нашей жизни просто нет места чуду, Томас. Но если кто-то успел тебе его показать перед тем, как уйти, прими его уход, как должное, потому что любое, даже самое недолгое счастье, требует платы. Не важно, какой» Томас обливал вязкими слезами страницы, фанатично перелистывал их одну за одной в поисках чего-то важного, о чем Ньют хотел ему сказать и не успел. Время утекало, его оставалось слишком мало до того, как отец со стражей вломится сюда, схватит сына и запрет в комнате. Потом будут лекари, экзорцисты, священники - все, кто угодно, способные за деньги загладить любые шероховатости в семье более-менее известного в городе человека. Дальше — решетки на окнах и дверь на замке. Трапезы по расписанию. Невеста из сословия повыше. Свадьба-галерея хмурых лиц. Все, что так или иначе шло по плану родителей. Но никак не по плану Томаса. На ладонь спикировал обрывок бумаги, исписанный мелким почерком. На нем не было видно просветов из-за налепленных друг на друга букв. Томас схватил его, чуть было не обронив книгу на земляной пол. Пальцы дрожали, сминали записку по краям, и Томас всеми силами пытался себя успокоить. Получалось плохо. «Томми, если ты читаешь это сейчас, то меня, значит, уже нет в живых. Я настолько предусмотрительный человек, что пишу эту белиберду сейчас, после нашего первого поцелуя, потому что боюсь опоздать или ошибиться. Я надеюсь, ты не отвернешься от меня неделю спустя за какую-нибудь оплошность, и я не почувствую себя самонадеянным идиотом. Еще больше надеюсь, что эту записку ты не прочтешь никогда и что я все-таки буду жить вместе с тобой где-нибудь на краю света. Ах, да, я же не сентиментальный. Забылся. Прости. Даже если меня нет сейчас с тобой и от меня осталась кучка пепла или же разорванная на части тушка, не убивайся. И не делай чрезмерных глупостей, прошу, моя жизнь того не стоит. Принимай нашу близость, как должное, как мимолетное счастье (если ты, конечно, был от этого счастлив), храни где-нибудь в памяти и доставай в трудные минуты. Пусть все то, что я для тебя уже сделал и сделаю позже будет поводом улыбнуться сквозь слезы. Пусть моя черная магия творит чудеса даже после моей смерти. Ведь я тут как бы из кожи вон лезу, чтобы ты не огорчался и не разочаровывался, потому что я вижу — ты веришь в жизнь и веришь, что мир не такой гнилой, какой он есть на самом деле. Надеюсь, тебе никогда не придется переубеждать себя. Начинаю нести бред, позорный бред. Томми, что бы сейчас не случилось и где бы я ни был в эту самую минуту, не забывай о чуде, которое мы с тобой сотворили. Точнее, ты сотворил. Ты был тем самым чудом, которое искал. Мне оставалось только подтолкнуть его наружу. Думаю, мне это удалось в какой-то мере. Можешь забрать все мои книги себе, спрятать где-нибудь или даже сжечь. Ты все равно не понимаешь по латыни, а английского там чудовищно мало. Главное, не попадись с ними. Можешь исполнить наш уговор — сбежать куда-нибудь. Можешь найти себе красивую невесту, пусть она родит тебе детей, которых мы с тобой вряд ли смогли бы зачать. Поступай, как знаешь и считаешь нужным. Можешь даже забыть меня ко всем чертям, ведь я не тот, кто надолго остается в памяти. Все это звучит, как приказ. Извини, если обидел, я не хотел. Я просто предлагаю альтернативу. И, напоследок, позаботься о Хьюго. Он хоть и самостоятельный мальчик, но без ходячего насеста не протянет. Побудь ему хотя бы насестом, если не захочешь поджарить мою бедную сову на вертеле. Это тоже можно сделать, потому что он тот еще гад. Спасибо за чудо, Томми. Noli flere. Ego te amo.*

***

Люди толкаются, разбредаясь по городу. Снуют, как тараканы и забиваются в щели-дома. Время казней пронеслось мимо, как карета, запряженная шестеркой лошадей. Некоторым пришлось занять в ней свое место и умчаться вдаль, раствориться во времени и памяти, остаться лишь обрывками слов на чьих-то устах и вздохами погрустневших крестьянок, которые жалеют всех без разбора. Казнь белобрысого мальчишки остается у всех на слуху даже сейчас, спустя две недели. О ней говорят много и часто, ее смакуют, как леденец, и передают по кругу, чтобы попробовал и высказал свое слово каждый. Внезапно образовавшаяся седина на голове инквизитора Эдисона не дает покоя даже тем, кто не знает событий в лицо и вообще впервые слышит эту фамилию. Люди обсуждают его сына, безнадежно влюбленного в того миловидного худого паренька, прах которого уже успели втоптать в землю на площади. Некоторые отзываются об этом с презрением, крестятся, а другие вздыхают, томно и мечтательно, желая любви. История Томаса и Ньюта шастает по городу, никому толком не известная, но уже обросшая многими занимательными подробностями. О ней запрещено говорить, но она все равно остается. Плещется в стаканах с алкоголем в душных забегаловках, прячется в шкафах и тесных комнатках прислуги. — Говорят, мальчишка с собой покончил недавно, — замечает один мужчина лет сорока с густо отросшими бакенбардами, выбирая овощи из корзины. — А я слышала, его женили на дочери кого-то из иногородних вельмож. После этой истории никто из местных не хотел видеть его в зятьях, — перебивает его старуха, ощупывая плоды и поднося их к носу. — Да это и не удивительно! Кому нужен муж, которого жена даже интересовать не будет, а вот какой-нибудь симпатичный парнишка из слуг — запросто? — А мне кажется, его просто заперли дома. За такое могли ведь и казнить! — добавляет молодая женщина. Позади них кто-то вызывающе громко хмыкает. Горожане не обращают на этот звук внимания, пока невидимый кто-то, прячущийся среди остальных прохожих, не произносит: — Он ушел на другой конец Англии. Выкрал из дома все имеющиеся деньги и собирается остаться отшельником до конца жизни. Может быть, переедет в другую страну, где будет безопаснее. Горожане рассеянно оглядываются, но не замечают никого, кроме силуэта в длинном плаще с натянутым на лицо капюшоном. Из-под капюшона выглядывает ряд белых зубов и губы, искривленные в усмешке. За спиной силуэта — походная сумка, а на плече — огромная белая сова, которая жмурится от яркого света. — Откуда вы можете знать, сэр? — спрашивает женщина, упирая руки в бока. — Общался лично, — загадочно отвечает незнакомец и уходит, держа путь к воротам. О нем тут же забывают, принимая за сумасшедшего — мало ли в городе слабоумных выдумщиков? — и незнакомец под капюшоном забавляется этим. Ведь он — своеобразное чудо, а в чудеса здесь не верят. Им нет места в этом веке. Как и всему человеческому. Томас стягивает вниз капюшон, насколько это еще возможно, обменивается парой незначительных фраз со стражами у ворот, спрашивает, где поблизости можно купить лошадь и, получив ответ, выходит на дорогу. Даже не оборачиваясь. Ньют держит его за руку, невесомый и призрачный, но по ощущениям — совсем настоящий. И капает кровью на талый снег.