Замершие мгновения

      Я чётко помню своё детство лет с четырёх. Оно было не самым плохим, даже, наоборот, лучшего детства для себя я и не желала. Так я могу обманывать себя, кажется, вечность, но другого я не знала, да и не узнаю уже никогда. Как и любой ребёнок, я всегда хотела быть рядом с мамой и доверять ей все свои тайны и секреты, но моя мама — артистка. Да, все её знают, все о ней говорят и часто сравнивают меня с неповторимой гениальностью моей обожаемой мамочки. Это сейчас… Тогда всё было по-другому. Она только начинала набирать свою популярность, которая позже стала какой-то бешеной и неуправляемой… Но ей это нравилось, потому что именно этого ей тогда хотелось. Я была вынуждена с малых лет понимать и принимать то, что там её ждали люди, всегда разные и преданные, а здесь, дома, - я, маленькая Кристина, которая вздрагивала от каждого телефонного звонка, надеясь услышать в трубке мамин голос.       Я безумно расстраивалась, когда хватала своими маленькими ручонками эту тяжёлую, как мне казалось, трубку, но голос, который звучал в ней и твердил: «Алло! Алло!», был совершенно не мамин. Очень часто на заднем фоне перекликались грубые голоса и разные звуки, когда она звонила домой, чтобы сказать мне, что с ней всё хорошо, что закончился ещё один концерт, и она через какой-то отрезок времени приедет ко мне. Меня эти голоса очень быстро перестали смущать, но сначала меня пугали подобные выкрики: «Алл, иди сюда! Да пошло оно всё нахрен! Пойдём ко мне в номер!». К такому вообще не трудно привыкнуть, потому что наш мир уже тогда не кишел нравственной праведностью. Это сейчас я могу сказать, что моя мама находилась не в лучшей, мягко говоря, компании, а тогда я просто принимала это, какими бы ужасами происходящее на другом конце провода не отпечатывалось в сознании ребёнка.       Бывало, что я начинала плакать прямо в трубку и шептать, как я по ней соскучилась, как мне без неё плохо и больно. Голос мамы в эти моменты начинал дрожать, но она брала себя в руки и строго спрашивала: — А конфеты ты любишь? А шоколадки? Тебе нравятся красивые платья? — Да… — отвечала я, всхлипывая и шмыгая носом. — Тогда нужно просто подождать меня. Я обязательно приеду. Заработаю денег тебе на конфеты с платьями и приеду, — отвечала мама, стараясь меня успокоить.       Пусть мне, когда я в очередной раз слушала одни и те же вопросы, хотелось ответить: «Нет. Мне ничего не нужно, ты только приезжай!», я отвечала: «Да…», потому что уже тогда понимала, что мама без песен и сцены не сможет не то, что жить, а даже просто существовать.       Я очень любила, когда мама брала меня с собой на какие-нибудь выступления, репетиции или гастроли. Я понимала, что она делает это потому, что меня не с кем было оставить, поэтому старалась быть прилежной и послушной дочкой. Мне безумно нравилось примерять мамины костюмы, парики, туфли, хоть всё это и было мне слишком велико. Кстати, тогда я думала, что слово «великая» тождественно слову «большая», и говорила всем, что моя мама большая, огромная певица и просто хороший человек. Все смеялись, но, будучи уже взрослой и многое знающей, я не считаю свою детскую точку зрения ложной, ведь моя мама, действительно, огромная, какой бы хрупкой снаружи ни казалась. Когда она входит в какой-нибудь дом, всё сразу наполняется её неповторимой энергетикой, огромный тёплый купол будто бы окутывает всё, что находится рядом с ней.       Впервые почувствовала это я тоже тогда, в детстве, когда сидела на коленях у одного маминого знакомого в первом ряду на её концерте. Задрав голову, я весь концерт старалась смотреть ей в глаза. Её взгляд был завораживающим и полным странной энергии, которая распространялась по всему зрительному залу. Моё сердце замирало, когда мама начинала петь очередную лиричную песню. С первых нот вступления я готовилась увидеть и услышать новую интереснейшую историю о судьбе какой-нибудь женщины. И таких историй за один концерт было около двадцати. Все эти образы несчастных и счастливых женщин укладывались в одной — моей маме, чем я, в общем-то, горжусь и по сей день. Я помню, как после концерта все в зале встали с мест и начали кричать: «Алла! Алла!». Мне тогда стало немного не по себе, и я заплакала от того, что мама поклонилась и ушла за кулисы, а меня к ней не увели. Я донимала своими слезами какого-то приятного на внешность мужчину, которому было поручено весь концерт держать меня на руках. Он пытался меня успокоить и даже достал из кармана конфету и предложил мне её. Казалось, любой ребёнок на время должен был успокоиться, но я не взяла из его рук эту конфету и продолжила плакать. — Не плачь, Кристиночка! Только не плачь! — почти танцевал передо мной тот мужчина в тщетных попытках заткнуть мою истерику.       Почти все люди уже вышли из зала, а он всё стоял и смотрел, как я реву. Оказалось, что он просто не мог отвести меня к маме, пока у неё в гримёрной был местный представитель культуры. Ей бы впаяли выговор, если бы узнали, что она таскает с собой по гастролям ребёнка. Когда мама вышла и махнула рукой, показав жестом «идите сюда», я сразу же сорвалась с места и побежала по ступенькам к ней. Она меня успокаивала, обнимала, целовала, но больше всего мне запомнились слова: — Ты же уже большая девочка! Кристиночка, не плачь! Почему ты плачешь? — Мам, я думала, что ты потерялась! — наивно поджала я губы.       Она рассмеялась, а внутри меня всё съёжилось. Сам факт того, что моя мама может потеряться и никогда меня не найти, ужасал детское сознание.       Рано или поздно любые мамины гастроли заканчивались. Она на время приезжала домой, а затем снова уезжала. Я оставалась с бабушкой, или меня забирал папа к себе в московскую небольшую квартиру. Иногда мы уезжали с ним в Литву. Всё это на время меня завлекало, но детство без постоянного присутствия мамы — достаточно сложное детство.       Каждый раз, когда мама была в Москве, когда она была рядом со мной, я спешила признаться ей, как, на самом деле, сильно я её люблю. Иногда это доводило великую и ужасную Аллу Борисовну до слёз. Ещё я однажды очень сильно на неё обиделась, когда она звонила мне, опять же, с гастролей, и я предложила ей послушать, как я хорошо выучила стихотворение. Мама ответила: «Кристиночка, у меня нет на это времени!» и положила трубку. Когда через неделю она приехала домой, я даже не встретила её. Она вошла в комнату, где я что-то рисовала красками. — Привет, маленькая моя. Вот видишь, я быстро в этот раз вернулась, — начала мама.       На это я ничего не ответила, лишь опустила голову ниже и обмакнула кисть в краску. — Что-то случилось? — забеспокоилась она. — Ничего. Просто у тебя нет на меня времени. Как хорошо, что сегодня ты его нашла, — проговорила пятилетняя я абсолютно взрослым тоном.       Я уже не помню, что она тогда мне сказала, но закончилось это тем, что разговаривать со мной мама перестала. С тех пор я знала, что любые мои беспричинные обиды и претензии она станет лечить молчанием длиной в несколько дней. Когда ты не видишь маму неделями, иногда даже месяцами, а она приезжает и не разговаривает с тобой — это ужасно. Не знаю, что могло быть для меня хуже.       Я очень сильно люблю свою маму. Она мудрая и всегда старается понять меня, как бы наши мнения в том или ином вопросе ни расходились. Пусть в детстве мы и были с ней слишком далеки, я считаю, что всё было правильно. Она всегда разговаривала со мной, как со взрослой. Это научило меня чётко и ясно выражать свою позицию.       В этой жизни ни о чём нельзя жалеть… Кстати, этому меня тоже научила она. Как говорилось выше, я помню своё детство с четырёх лет. Было ли оно хорошим или плохим — не мне судить, но я уже ни о чём не жалею…