Замершие мгновения

      Мама всегда поддерживала мои попытки серьёзно чем-то заниматься… кроме одной, разумеется. Ей нравилось, как я танцую, из-за чего когда-то меня отправили в балетную школу; она когда-то одобрила моё участие в фильме «Чучело» и ничуть не пожалела… Но, когда я пришла и сказала ей, что хочу петь, быть эстрадной артисткой, она нахмурила брови, чуть сильнее сжала сигарету пальцами и мрачно произнесла: — А ты хорошо подумала?       Уже тогда я поняла, что это будет не меньше войны — упрёк за каждый шаг, расстрел за каждый крик. Я кивнула в ответ, не сумев сказать ни слова, но для себя чётко решила, что буду петь, и что Володя мне в этом обязательно поможет.       Больше с мамой я об этом не говорила и всячески старалась избегать даже намёков на эту тему, но однажды у нас с ней произошёл один странный разговор. Он настолько короткий и, одновременно, гадкий, что я до сих пор не могу его забыть.       В тот день я занималась хореографией в танцевальном зале. Я вынуждена была брать индивидуальные уроки, чтобы избежать ажиотажа и насмешек — не все понимали, что я обычный человек, многие даже смеялись, когда у меня что-то не получалось, будто бы у нас в семье было недопустимо ошибаться. И в конце занятия я заметила маму. Она стояла и ждала меня за открытой дверью, но её настроение не казалось мне доброжелательным. Я знала, что ругать меня было не за что, и поэтому подумала о том, что Володя показал ей записи каких-то песен, которые мы сделали в студии тайком, и что они ей, наверное, не понравились. Моё сердце заколотилось так же, как в детстве, когда мне предстояло отчитываться за враньё или плохие оценки.       Преподаватель предложил мне самостоятельно выполнить растяжку в конце, сославшись на то, что у его дочери сегодня День рождения, и он бы хотел успеть заскочить за подарком. Мне было страшно его отпускать и оставаться наедине с мамой, но его причина ухода пораньше была важнее моего юношеского эгоизма.       Он ушёл, и я продолжила растяжку. Мама всё ждала, ждала… а я тянула мышцы и время. И, будто бы почувствовав это, она разулась и прошла в танцевальный класс. Она улыбнулась, села на пол рядом со мной и стала разглядывать меня в зеркале напротив. Мне стало неловко, захотелось убежать, спрятаться, но мне было уже далеко не пять лет, чтобы так поступить. — Смотри, какая ты у меня красивая… — начала она, и эти слова вызвали недоумение — я подумала: «Неужели ты приехала сюда только для того, чтобы мне об этом сказать?!», но она продолжила: Ты так красиво двигаешься, танцуешь. Я стояла… смотрела, и, знаешь, меня обуяла такая радость, такая гордость… — Ты была здесь с самого начала? — спросила я, смутившись ещё больше. — Почти, — ответила мама, но я прекрасно знала, что это неправда — я бы заметила её присутствие гораздо раньше, если бы это было так.       Я просто улыбнулась и продолжила имитировать растяжку. Мне было страшно спрашивать причину её появления на моём занятии, потому что это была экстраординарная ситуация — раньше она так никогда не делала. — Лучше танцуй, Кристиночка… — выдохнула моя мама, будто бы через силу. — Что? — я возмутилась. — Лучше танцуй, у тебя есть к этому большие способности, — она посчитала нужным это повторить. — Вы что-то записываете с Володей — пусть. Но обещай мне, что это останется только для тебя. — Ты что, слышала записи? — не ожидая Володькиного предательства, спросила я. — Нет, я их не слышала… Но… Я говорю тебе это не потому, что ты петь не умеешь. Это научишься, это пожалуйста… Я говорю тебе это потому, что я тебя очень люблю.       Мы вдвоём испытали облегчение. Я — потому что Вова меня не предал и сдержал слово не показывать маме записи, а мама — потому что сказала мне о том, что меня любит. — Мам, я справлюсь… Ты же справилась… — я пыталась найти убедительный аргумент, но ничего лучше в мысли мне не пришло. — Это кажется, что просто. Что раз — и ты звезда! Так не бывает! Нужно трудиться! — маме не понравилось, что я не отступила. — Как трудиться, если ты мне не даёшь? Одно твоё слово, и мне никто не поможет стать артисткой! — я впервые показала ей свою обиду по этому поводу. — Танцор — тоже артист! — Да, но он безмолвен! У него нет на сцене слова! Он — кукла! Ты хочешь, чтобы я всю жизнь была твоей куклой?! — я почти плакала, потому что мама мне казалась диктатором. — Играй в кино или в театре, там есть слова! — Да! Но там сценарий! Там не мои слова! Я хочу разговаривать со зрителями от своего лица! — это можно было принять за максимализм, но ведь это было и моей позицией. — Я не хочу для тебя позора… Не все добираются до больших сцен. Я не хочу, чтобы ты стала клубной певичкой или подпевалой ресторанных мэтров, — мама была спокойна, и это раздражало — она казалась запрограммированным роботом, призванным разрушить мою мечту. — Ты не для меня не хочешь позора, ты боишься, что все скажут: «У такой талантливейшей матери-артистки такая ужасная дочь-бездарность!». Ты боишься, что над тобой будут смеяться! — я выбежала из класса в слезах, сетуя на вселенскую несправедливость, ведь надо мной смеялись просто потому, что я была её дочерью, и я это терпела, а она не могла принять моего творческого порыва.       Мама только крикнула мне вслед: «Да пожалуйста! Пой, если хочешь! Только потом не плачь!»       Не скрою, в тот момент я жалела, что не родилась в обыкновенной семье каких-нибудь врачей или учителей, потому что мои родители смотрели на меня свысока. Они и жизни для меня поездно-самолётной не хотели, и не хотели, чтобы я была плохой артисткой. Это я смогла понять только через несколько лет, когда на моих первых выступлениях мама стояла за кулисами и волновалась больше меня, она не могла то смотреть, то слушать — то закрывала глаза, сосредотачивалась и прислушивалась; то отрешённо наблюдала за моими движениями. Я пела не очень хорошо, но это её волнение заставило меня, наконец, в себя поверить. Я сказала себе: «За мной такие имена! Нельзя ударить в грязь лицом!», и у меня всё получилось.       Это сейчас я могу услышать «молодец» и «хорошо». Тогда высшей похвалой от мамы было «сносно». Но я всегда знала, что она не умеет в этом деле лгать, и поэтому никогда не обижалась.       Ещё я знаю, что я всегда для неё молодец, но мне тогда нужны были те слёзы и та строгость, с которой ко мне относились. Без этого ничего бы не вышло.