Анна

Ей было восемь лет, когда она осиротела. Её звали Анна. Дальняя родственница моей покойной жены. К тому времени я уже пару лет жил один и порядком подустал сам себе готовить. А девочка всё умела по хозяйству, да и идти ей больше было некуда. О дальнейших годах и сказать нечего — девчушка оказалась тихой, послушной, забот не доставляла. Не сказать, чтоб я был ей плохим опекуном — работала она не больше, чем другие девочки её возраста в наших краях, ела то же, что и я, даже игрушки какие-то были. Я занимался охотой один или с друзьями, такими же одиночками, как и я. На Анну я внимания почти не обращал. До тех пор, пока ей не исполнилось пятнадцать. Однажды я вернулся домой раньше, чем предполагал, и застал Анну за стиркой. Она развешивала бельё; на ней была только тонкая сорочка, влажная от пара и туго облегавшая точёную фигурку. В вырезе угадывались округлые, едва сформировавшиеся грудки, а всё ещё по-детски узкие бедра делали картину только более пикантной. Я смотрел на неё несколько секунд, потом вышел. Анна меня не видела, занятая своим делом. Я вернулся позже — она уже была одета как обычно: скромно и немного старомодно, но я-то знал, какие прелести скрывает эта мешковатая одежда. Дни складывались в месяцы, в нашей жизни ничего не изменилось. Я всё так же уходил на охоту, Анна занималась домашним хозяйством. Вот только я чаще стал наблюдать за ней, когда она стирала или готовила. Её маленькие изящные руки, стройные лодыжки, выглядывающие из-под длинного подола юбки, когда она подтыкала ее повыше, чтобы не мешала. Моё воображение дополняло скромный образ девочки, вызывая давно забытые фантазии и желания. Мне снилось, как я соблазняю её и запугиваю. Конечно, я мог бы попробовать, но я же не монстр какой-нибудь! Порой я даже подумывал жениться на девчонке, чтобы владеть ей полностью на законном основании, раз уж ей исполнилось шестнадцать. Эта мысль прочно засела в моей голове, но свершиться ей не дали. Той весной я начал замечать перемены в Анне. Она стала наряжаться, укладывать волосы, чего раньше за ней не наблюдалось. От моего внимательного, полного тайного влечения взгляда не ускользала ни одна деталь: ни юбка короче обычного, ни ушитый в талии, чтобы подчеркнуть формы, сарафан. Для кого она старается, тоже вскоре стало понятно: соседский парень, вернувшийся из города после учёбы, стал слишком часто ошиваться в нашем хозяйстве. Однажды я застал их вместе за беседой. Рука парня обвивала голые девичьи плечи, щёки Анны пылали, в глазах незнакомый блеск. Как же это меня взбесило! Вообще я человек не грубый, но тут впервые вспылил, и звонкая оплеуха заставила девчонку отлететь в сторону конюшни. — Никакого разврата в моём доме! — прорычал я, развернулся и ушёл к себе. Уснуть в ту ночь мне не удалось. За стеной рыдала Анна, а перед моими глазами всплывали различные сцены, в которых этот салага лапал мою девочку, отбирая то, что принадлежит мне по праву. Задолго до рассвета я вышел пройтись. Окно Анны было открыто, я приподнял занавеску и заглянул в комнату. Девушка спала поверх неразобранной кровати, на полудетских щеках ещё виднелись следы слёз. Я поборол жалость, вспомнив, как она ворковала с этим юнцом. И тут на подоконнике я заметил белый прямоугольник. Это была записка, и я сразу понял, от кого. Каллиграфическим почерком этот сноб просил Анну встретиться с ним следующей ночью в заброшенном охотничьем домике посреди леса, обещая защитить её от «этого тирана» — меня, то бишь. Ишь чего захотел! Письмо я спрятал в карман, а Анну наутро так загрузил работой, чтобы ей и носа за ворота высунуть было некогда. Сам же взял ружье и на следующую ночь навестил тот домик, популярно разъяснив мальчишке, почему ему следует забыть о моей воспитаннице и возвращаться в свой город совращать тамошних дамочек. Он уехал без двух зубов и в полной готовности сделать так, как я сказал. Но покой ко мне так и не вернулся. Часто вечерами я доставал записку из тайника и рассматривал, пытаясь представить, пошла бы Анна к нему или нет. И если пошла бы — что могло бы тогда случиться? Ясно, что этот городской хлыщ всего лишь хотел сорвать ночку удовольствия с невинной деревенской девушкой. Во всех подробностях я представлял, как он её соблазняет, как Анна, моя Анна, смущается и краснеет, убирая нахальные руки со своего тела, но постепенно сдаётся и уступает просыпающемуся в ней неосознанному влечению. Эти фантазии вызывали во мне ярость и одновременно нестерпимую жажду увидеть снова тот румянец на её щеках, впиться в приоткрытые пухлые губы, гладить прозрачную кожу. А главное, меня мучил вопрос: как много Анна была готова позволить? Не будет мне покоя, пока не узнаю.