Анна

Несколько дней после того, что они со мной сделали, я провела как в тумане. Жар расплавлял тело и мысли, принося облегчение. Иногда сквозь полудрёму я слышала голос хозяина, и тогда меня начинало трясти. Кто-то незнакомый — кажется, врач — называл это ознобом и поил меня терпкими настоями. Я снова засыпала, проваливаясь в пустоту без кошмаров. Когда я пришла в себя — никого рядом не было. Да я бы всё равно не решилась никому рассказать. Люди безжалостны к чужим грехам, даже невольным. Ни один «порядочный человек» не пустил бы меня на порог, любой бродяга мог бы делать со мной что угодно, ломая остатки моей жизни. Рядом с кроватью я нашла свою обычную одежду. Превозмогая слабость, встала — есть хотелось ужасно. Так, незаметно, я вернулась к своему обычному существованию. Хозяин часто не бывал дома по нескольку дней, но в этот раз я боялась его возвращения. Я приводила в порядок кухню, когда стук калитки и тяжелые шаги заставили меня похолодеть. Вся сжавшись, я продолжала свое дело, не оглянувшись. Он остановился в дверях, одобрительно хмыкнул. Бросил на стол тушку зайца и вышел, не сказав ни слова. Видимость нормальной жизни продолжалась с неделю. Я выполняла свою работу, стараясь не поднимать глаз на хозяина при редких встречах. Он снова не обращал на меня внимания, и я почти успокоилась, пытаясь забыть его последние слова в тот вечер. Что, если он просто оставил меня в покое? Мои надежды рухнули, когда он в очередной раз вернулся домой навеселе. Как всегда в такие дни, я старалась вести себя особенно тихо, как мышка, но в этот раз не помогло. Едва подзабытый ужас вновь сковал меня, когда я почувствовала тяжелую руку на своем плече. Он подошел сзади вплотную, обхватив меня за талию, молча, неотвратимо. Я почувствовала бедром его эрекцию. Дернулась инстинктивно, пытаясь отстраниться, но он крепко сжал меня, не давая пошевелиться. Я не издала ни звука, пока он мял и ощупывал мое тело, заново изучая его. Я уже знала, что просить и умолять бесполезно. Поэтому я только отрешённо смотрела, как на стол одна за другой падают капли, не понимая, что это мои слезы. Я не протестовала, когда он задрал подол моей юбки и небрежно раздвинул ноги. Кажется, я даже не вскрикнула, когда он вошёл в меня и начал двигаться, наклоняя меня над столом. Я молча терпела боль в едва оправившемся от прошлых издевательств теле и понимала, что теперь ничто не спасёт меня, кроме смерти. Но я не смела её звать. Моя мать, мучительно тая от болезни, даже тогда не просила смерти. Она говорила: тому, кто отречётся от жизни перед лицом страданий, в аду уготованы те же муки, только вечные. Этого я боялась ужасно, особенно сейчас, когда член насильника вбивался в меня всё быстрее, разливая по телу тупую пульсирующую боль, которая, тем не менее, обещала скорую передышку. И когда он стиснул меня, обжигая тяжёлым дыханием мою шею, я считала секунды до избавления. С тех пор ежедневный трах стал ещё одной моей обязанностью. Хозяин ничего не говорил и не требовал — он просто подходил ко мне сзади, задирал вверх юбку и брал моё тело, когда бы ему этого ни захотелось. После он так же молча оставлял меня, а я продолжала прерванные занятия, поначалу сдерживая рыдания, после — безучастно. Постепенно боль ушла, но на смену ей пришёл стыд. Я чувствовала себя вещью, предметом обихода, и со временем сама начала в это верить. Я принадлежала хозяину. Иногда ночью он приходил в мою спальню, и там всё было намного хуже. Едва завидев темный силуэт в дверном проёме, я в ужасе вжималась в постель, натягивая одеяло до подбородка, стараясь стать невидимой. Но сильные руки выдёргивали меня на середину кровати, задирали до шеи сорочку и начинали ползать по мне, как огромные волосатые пауки, и не было спасения от этих рук. Он лапал и мял меня только по ночам, самые укромные местечки моего тела не избегали его липких требовательных касаний. Я молча извивалась, мечтая избавиться от ощущения его пальцев на себе, в себе. Он разжимал мои челюсти, просовывал язык мне в рот, не вынимая руки из моей промежности, мучительно тёр клитор. Кажется, он ждал ответной реакции моего тела, пытался сделать из меня свою послушную шлюшку. Не добившись от меня хоть какого-то проявления удовольствия, он приходил в бешенство. И тогда он трахал меня особенно жестоко и грубо, выгибая в самые немыслимые позы и стремясь засадить как можно глубже и больнее. Он уходил, оставляя меня рыдать от пережитого насилия, но мог и вернуться. За долгие недели и даже месяцы я не произнесла ни слова, и от своего тюремщика не слышала ничего, кроме кратких указаний по хозяйству да редких отрывистых приказов, когда ему хотелось воспользоваться моим ртом. Казалось, я почти забыла человеческую речь, когда однажды, войдя в дом, я услышала голоса. Хозяин стоял спиной, что-то весело рассказывая, и я сразу узнала второй голос, отвечавший ему. Я отступила, надеясь незаметно ускользнуть, но поздно — меня уже увидели. — Входи, входи, красавица! — приятель хозяина, тот, кого называли Медведь, радушно улыбался, разглядывая меня. Тут же вся лавина воспоминаний, которые я так старалась укрыть поглубже в сознании, нахлынула на меня, возвращая в ужас той ночи в охотничьем домике, когда я осталась наедине с тремя животными в человеческом облике. Густая краска залила моё лицо, и я попятилась, отчего мужчина громко рассмеялся. — Ну, ну, девочка, разве так встречают гостей?! А ведь у меня для тебя подарок, — рядом лежал небольшой свёрток. Мужчина похлопал по лавке рядом с собой — тем самым приглашающим жестом, который я так хорошо помнила. Страх снова сковал моё тело, но хозяин недовольно нахмурился, и я сделала шаг вперёд, опасаясь, что меня накажут. Наказаний я боялась больше всего. Обычный секс со временем перестал быть мучительным, превратившись в неприятную, но терпимую повинность. Но вот анальный — совсем другое дело. Стоило мне провиниться, разбить что-нибудь или ослушаться приказа, и я знала, что последует за этим. Хозяин клал меня животом на лавку, заставляя растягивать и подготавливать себя пальцами, но всё равно, когда он раздвигал мои ягодицы, невыносимая боль разрывала моё тело, заставляя кричать и вырываться без всякой надежды на спасение. Я стала очень, очень послушной. Но, несмотря на это, регулярно захлебывалась собственным криком поперёк лавки, пока в мой зад снова и снова врывался твёрдый безжалостный предмет. Покорно сев рядом с гостем, я развернула свёрток, не сразу поняв, что это. Я крутила в руках какую-то одежду, не зная, что мне с этим делать, и мужчина развеял мои сомнения: — Давай примерь, не стесняйся! Я купил это для тебя в городе. Я наивно хотела выйти, но хозяин остановил меня. Они желали шоу. Деваться было некуда, и я стала медленно развязывать тесёмки на платье. Через минуту оно упало на пол, оставляя меня полностью раздетой — бельё хозяин запретил мне носить уже давно, чтобы под скромным приличием юбки моё тело было доступно ему в любую минуту. Ещё одно унижение — его проверки, когда он, проходя мимо, запускал руку под мою одежду, и горе мне, если хоть какая-то преграда мешала на пути к центру его вожделения. Я стояла перед ними, обнажённая, в ярком дневном свете, чувствуя кожей похотливые взгляды. Подарок действительно показался спасением. Я схватила тонкую ткань, чтобы скорее надеть, запуталась в незнакомой шнуровке, и только когда мне помогли одеться, поняла, что это. На мне была белая блузка самого фривольного вида и стягивающий её корсет. Наверное, такие носят в публичных домах. Край блузки едва прикрывал треугольник внизу живота, и я всё одергивала её, но чем больше я тянула вниз — тем откровеннее и без того глубокое декольте обнажало грудь. Дальше краснеть я уже не могла и просто стояла под этими взглядами, ожидая, чего ещё от меня потребуют. — Повернись-ка, мы посмотрим, — я поспешила выполнить указание, вызвав одобрительное причмокивание гостя. Его правая штанина уже заметно оттопыривалась, заставив меня явственно вспомнить, какую боль он доставил мне в прошлый раз. Бросив вопросительный взгляд на хозяина, я поспешно опустилась на колени перед его приятелем, высвобождая орган, который даже в полуподнятом состоянии выглядел внушительно. Я надеялась избежать насилия, если сделаю всё губами. — О, да ты, смотрю, обучил её? — одобрительное удивление в голосе мужчины заставило меня снова почувствовать себя шлюхой. Но страх был сильнее стыда, и я прижалась губами к головке члена, впуская его как можно глубже. Он заполнил мой рот, твердея и увеличиваясь с каждой секундой, а я продолжала ласкать его, глубоко насаживаясь, даже когда челюсти стало сводить от напряжения. Сдерживая спазмы в горле, я упирала головку в мягкое нёбо, но понимала, что, как бы я ни старалась, в мой рот не поместится и половина этого огромного члена. Тогда я пустила в ход язык, старательно обводя им вокруг головки, щекоча уздечку и узловатые узоры вен, продолжая при этом ритмично вбирать его в себя. Мне пришлось изучить все тонкости оральных ласк, ведь часто это был единственный способ избежать более долгих мучений. Солёные капли размазывались по моим губам; я давно привыкла к этому вкусу, похожему на вкус моих слёз. Сейчас я не плакала — старательно, практически добровольно доставляла удовольствие мужчине, поглядывая за его реакцией. Проследив его взгляд, я обеими руками сжала свою грудь, высвобождая её из корсета, и стала ласкать её, сжимая пальцами соски. Лучше я всё сделаю сама. Мужчина издал довольный звук и подтянул меня повыше, сжав мои грудки и просунув между ними головку члена. Он оттягивал их и сжимал, стараясь двигаться между ними, а я терпела, надеясь, что этим всё закончится. Но нет, этого ему было мало. Наигравшись с моей грудью, Медведь поднял меня, крепко взяв за локти, и подтянул к себе, усаживая верхом. Невольный стон вырвался из моих губ, когда я поняла, что эта здоровенная дубина сейчас окажется у меня внутри. Мужчина удивлённо поднял взгляд: — Ты что? Неужели тебя мало ебали? — моё напряжённое молчание сказало ему больше, чем слова. Тогда он немного ослабил хватку на моём поясе. — Давай сама, только расслабься, полегче будет. Расслабься, я сказал! — большая ладонь звонко шлёпнула по моей ягодице, оставляя красный след, и я постаралась сделать, что велено. Как же это трудно — расслабиться по чужому приказу, особенно когда твоё тело вот-вот насадят на здоровенный кол. Я осторожно опустилась и вздрогнула, почувствовав, как головка упирается в мою промежность. Вновь постаралась расслабиться, опускаясь ниже. Я чувствовала, как меня распирает изнутри мужская плоть, заполняет и растягивает. Но боли и правда почти не было. Лишь когда я до конца насадилась на него и стала двигаться, повинуясь его рукам — где-то глубоко внутри бились мучительные удары, отдавая тянущим напряжением в спину. Мужчина отклонил меня назад, сминая своими требовательными губами и кусая мои распухшие губы — меньше всего это было похоже на поцелуй. Затем его зубы добрались до моих торчащих из корсета грудей, он впился в них, терзая зубами чувствительные соски, оставляя следы укусов на коже. Куда только девалась осторожность! Он вновь крепко сжал моё тело в руках, без усилий приподнимая и насаживая глубоко и ритмично, отчего я снова сдавленно застонала. Я лишь надеялась, что он кончит прежде, чем боль станет невыносимой. Войдя в раж, мой мучитель обхватил мои бёдра и встал, прижав меня спиной к стене, вколачивая в неё. Мои ноги не касались пола, здоровенный мужик легко держал меня на весу, лопатки при каждом толчке тёрлись о жёсткие бревна. За спиной Медведя я увидела своего хозяина, который наблюдал, поглаживая напряжённый член. В первую секунду я не поняла, чем это мне грозит. Но когда тот, кто трахал меня, повернулся, облокачиваясь на стену, ещё одна пара рук сжала мои ягодицы, раздвигая и смазывая их. Я закричала и упёрлась руками в грудь Медведя, пытаясь вырваться. Но он только крепче сжал меня, когда я забилась на втором члене, медленно входящем в моё тело сзади. Зажатая между разгорячёнными телами двух возбуждённых самцов, без шансов вырваться, я рыдала от боли, пока они вдвоём насиловали меня, надевая на два штыря сразу. — Тебе надо чаще ебать её в жопу, чтобы привыкла, — голос звучал как в тумане, в глазах темнело, каждая клеточка моего тела отзывалась болью, центр которой пульсировал в промежности, слишком узкой для двоих. Мне только что удалось пережить последние, самые жёсткие, удары, когда один мучитель кончил, излившись глубоко в мой зад, а второй продолжал размеренно трахать, посадив на край стола. — Может, научишь? — бросил в ответ хозяин, выходя мыться. Я знала, что потом он вернётся и заставит меня сосать. Он всегда так делал — берёг чистоту рта, куда так любил совать свой язык. — Может, и научу, — не прекращая фрикций, Медведь высоко поднял мои ноги и развёл их в стороны, придерживая за щиколотки. — Ну-ка покажи, что ты уже умеешь, — на мою промежность полилось масло, обтекая по-прежнему толкающийся в меня член и струйкой сбегая к анальному отверстию. Медведь вышел из меня и положил мою ладонь на клитор. Я не двигалась, и он начал осторожно водить моими пальцами по складочкам моего тела, находя самые чувствительные точки. Совсем не так, как делал хозяин — сейчас движения были лёгкими, почти нежными, и вместо боли пришло другое, незнакомое чувство. Мужчина отступил назад, а я продолжала ласкать себя, широко раздвинув поднятые вверх ноги, как он велел. Не то чтобы мне было приятно — скорее, это было не больно, это давало мне передышку, и потому я продолжала. — Умница. Теперь ниже, и расслабься, — двигая руку вдоль своего члена, Медведь наблюдал, как я вставляю сперва один, а потом и два пальца в уже немного растянутое предыдущим мужчиной отверстие. Стоило мне только подумать, что сейчас намного более толстый член войдёт в мою попку, я снова напрягалась. Но мужчина не спешил, давая мне подготовить себя. — Чем меньше будешь напрягаться — тем легче тебе будет. Даже когда больно — расслабляйся. Ты никуда от меня не денешься, я всё равно тебя выебу. Вырываться бесполезно и глупо, только себе хуже сделаешь, — голос мужчины звучал мягко, но я знала, он прав. Глотая слезы, я растягивала себя, причиняя себе боль и учась её терпеть. Он наклонился ко мне, и я внутренне сжалась, ожидая острой муки, но он раздвинул складочки кожи спереди и вошёл туда одним сильным движением. Несколько секунд он двигал член во мне, полностью вынимая и снова вгоняя до предела, пока я не расслабилась, и вдруг, совсем неожиданно, сменил направление к другой дырочке. Я не успела сделать вдох, когда тугая мучительная боль разорвала меня, обжигая снаружи и становясь невыносимой в глубине. Беззвучно хватая ртом воздух, я смотрела, как он короткими ритмичными толчками вбивается в меня всё глубже и сквозь зубы повторяет: «Расслабься, расслабься». Потом я кричала. Потом только глухо стонала, впившись побелевшими пальцами в край стола, безуспешно пытаясь не напрягаться в ответ на мощные удары, сотрясавшие всё моё тело. Потом тихо лежала, глядя в стену, обессиленная и почти смирившаяся с привычной болью. Я не помню, как долго меня насиловали. Не помню, в какой момент вернулся хозяин и разжал мне пальцами рот, заполняя его своей похотью. Не помню (не хочу помнить) возвращение страха и острой боли, когда толчки стали чаще и грубее, и моё слабое дыхание заглушил хриплый вскрик мужчины. Но я хорошо помню слова, которые он прошептал мне на ухо после всего: — Ты стала послушной, хорошо. Скоро мы продолжим твоё обучение.