Грелль
20 января 2016 г., 17:06
«Моя мать была горничной при бароне Ричарде Пауэрсе. Ах, я никогда не забуду его имя! Барон Пауэрс был обладателем невероятного обаяния, а внешность у него была таковой, что женщины были от его просто в восторге. Пожалуй, барон был немного похож на Себастьяна… Уилли, не надо на меня бросать такие ревнивые взгляды, ты же знаешь, тебя я люблю больше, хи-хи. Так вот, барон был женат, и его баронессе вовсе не нравилось, что вокруг его мужа крутятся дамы, и в общем-то, она была совершенно права, когда сомневалась в его верности. Он был не таким влюбчивым, как Рональд, скорее, он был похотлив… одного дня ему и моя мать понравилась. Она была привлекательной женщиной, да и, кроме того, была безумно влюблена в барона, несмотря на то, что он частенько поколачивал ее за любые прогрехи. Однажды он изнасиловал ее… ну как сказать — изнасиловал? Она была, в общем-то не против, мне кажется… Ну и, таким образом, на свет появился я.
Не сказать, что я рос в любви. Я был похож на барона, и, естественно, это не укрылось от внимания баронессы. Она меня откровенно ненавидела, да и сам Пауэрс не был в восторге от того, что у него есть внебрачный сын, да еще и растет под боком. Никаких отцовских чувств он ко мне не испытывал, более того, он опасался, что если выплывет правда о нашей родственной связи, это вызовет много пересудов и не кончится ничем хорошим. Поэтому он держал в страхе мою мать и сделал эту слабую женщину от себя зависимой. Она была уверена, что если покинет поместье, тотчас же погибнет в нищете на улице. С подобным страхом жил и я до какого-то времени. Барона я считал нашим с мамой благодетелем, любил его и восхищался его манерами и внешним видом. Он все так же периодически довольно жестоко избивал мою мать, но я считал это нормой, тем более, что она сама оправдывала его действия. Меня же барон не трогал, вообще старался не замечать.
Однажды я узнал большую тайну Ричарда Пауэрса. Я зашел в подвал, не помню уже зачем, и натолкнулся там на печатный станок и много других непонятных мне приспособлений. На столе гордо возлежали пачки денег, выглядели они настоящими, но я уже был не совсем маленьким, и догадался, что на самом деле эти купюры фальшивые. Тогда я поскорее убрался с того места в невероятном волнении, благо, никто не заметил меня. За производство фальшивых денег тогда полагалось серьезное наказание, и получалось, что барон — преступник! О своем открытии я никому не рассказывал, не знаю точно, что сдерживало меня — страх или, может быть, то, что я относился к барону благосклонно и вовсе не желал, чтобы факт о его махинациях вылез наружу. Но в дальнейшем это мое открытие сыграло со мной злую шутку.
Я мог выходить за пределы поместья, и в городе я проводил немного времени. Играл с местными детишками, когда заканчивал выполнять все те обязанности, которые ложились на мои плечи. Когда мне было лет пятнадцать, одна девчонка предложила мне попробовать себя в роли актера в местном любительском театре, и я согласился. Я попробовал, и, как вы можете догадаться, мне понравилось. С тех пор театр стал моей болезнью, я начал изредка выступать. Почему не часто, догадаться несложно — ведь я все так же работал в поместье. Я мечтал уйти оттуда и стать профессиональным актером, но моя мать была против. Однажды наш с ней спор услышала баронесса. Она очень разозлилась, впрочем, как и всегда в моем присутствии, и с криками выставила меня из поместья. Моя мать рыдала и пыталась оставить меня возле себя, но баронесса была непреклонна, да и я, оправившись от шока, пообещал матери, что не пропаду. Вот так я наконец смог заняться театром вплотную, и вошел в основной состав труппы. Мое счастье омрачнял только привитый с детства страх нищеты, но, смотря на то, что другие актеры вовсе не умирают на улицах, я успокоился.
По вине случая я попробовал себя в женской роли в театре. Одна наша актриса тяжело заболела и умерла, а тогда был в разгаре театральный сезон, и наша труппа решила не прекращать давать представления, чтобы не потерять возможность заработать побольше денег. Других актрис, которые могли бы заменить бедняжку, у нас не было, и тогда ее роль предложили мне, потому что только у меня среди мужчин были длинные волосы и тонкие черты лица. Ну да, ну да, с того момента как раз все и началось, и твоя насмешливая улыбка, Ронни, выглядит крайне издевательски, и если ты не прекратишь, я дам тебе по челюсти. Ну спасибочки. Из моих волос девочки сделали прекрасную прическу, на лицо нанесли макияж, ну и платье, конечно же, надели. Тогда я посмотрел в зеркало и подумал: „Как же я похож на девушку! Это так забавно“. До того времени я даже не задумывался о том, как весело быть женщиной, у меня даже появились поклонники! Эта роль стала моей любимой, несмотря на то, что она была совершенно безмолвной. Позже я еще не раз играл женские роли, даже тогда, когда к нам присоединились еще несколько девчонок. Просто они… не смогли играть так женственно, как я, хе-хе.
На наш спектакль как-то пришел барон Пауэрс, и он был единственным дворянином среди наших зрителей. Именно поэтому среди актеров царило сильное возбуждение, каждый хотел понравиться ему, особенно старались девушки. Ведь были случаи, когда дворяне брали юных артисток к себе, делали из них жен либо любовниц, и тогда у них начиналась безбедная жизнь. Так считали девушки, и мою фразу о том, что барон женат, все благополучно пропустили мимо ушей. По иронии судьбы, среди женщин барону понравилась… я. В образе дамы он меня не узнал и начал ко мне приставать, и я растерялся. Но одна наша актриса сказала ему: „Разве вы не видите, он мужчина! Лучше обратите внимание на меня“. Каким же озадаченным был Пауэрс, ха-ха-ха! Он пристально оглядел меня с ног до головы, я же смущенно улыбнулся, ну и… не знаю, как, но он меня узнал. Вышел из оцепенения, отпустил парочку глупых шуточек и, на счастье той актрисы, взял ее за руку и увел с собой, на прощанье бросив на меня странный взгляд. Сейчас вспоминать это довольно весело, но тогда мне было немного не по себе.
Где-то через полгода я получил письмо от повара, который работал вместе с моей матерью. Он писал, что мать моя больна и находится в тяжелом состоянии, и для того, чтобы ей помочь, нужны деньги. Я испугался и появился в поместье, как только у меня возникла такая возможность. Баронесса, конечно, была очень недовольна, но я заверил ее, что буду там совсем недолго… Моя мама лежала в постели и не могла встать, на ее лице были следы побоев, нога выгнулась под неестественным углом. Оказалось, за какую-то провинность барон как всегда избил ее и в чувствах толкнул с лестницы, отчего она покатилась вниз и получила множественные травмы. Я поговорил с доктором, который осматривал мать, и он заверил меня, что вылечить ее, может и не полностью, но возможно, но сума, которая требовалась на лечение, была для меня неподъемной. И тогда я решил обратиться за помощью к барону.
Пауэрс выслушал меня со скучающим выражением на лице и отказался помогать. Тогда я начал его умолять, плакать даже, но на его решение это не повлияло. „Но ведь это вы виноваты в том, что произошло с моей матерью!“ — чувствуя, что у меня ничего не получается, наконец я сумел сказать барону в лицо то, что я на самом деле думал. Роберт посмотрел на меня с презрением и ответил, что в произошедшем виновата она сама, и хотел было выгнать меня за дверь, но тогда… я сделал самую главную свою ошибку. Ну, я могу оправдать себя тем, что я был в отчаянии. „Если вы не поможете моей матери, я побеспокоюсь о том, чтобы все узнали о вашем подпольном производстве денег“, — сказал я ему. Барон застыл и с изумлением на меня взглянул, затем нахмурился. Вероятно, он не ожидал, что я знаю его тайну. „Хорошо, — медленно произнес он, пристально смотря на меня, — я оплачу лечение. Иди к своей матери“. Эти слова были такими неожиданными для меня, что я отреагировал не сразу, но затем я так обрадовался, что был готов целовать ему ботинки. Я развернулся, чтобы идти, но не успел ступить и шага, как на мою голову обрушилось что-то тяжелое, и я потерял сознание.
Волне логично. Свидетели долго не живут.
Очнулся я в комнате без окон, полуголый и связанный. Помню, что сильно болела голова, а еще донимал холод. Не знаю, сколько я пролежал там, не понимая, что происходит. Может, день. Тогда пришел барон. И я превратился на мальчика для битья, игрушку в руках этого маньяка. Он срывал на меня всю свою злость, я никогда не думал, что в человеке ее может быть так много. Он избивал меня, обыкновенно используя только свои кулаки, иногда посторонние предметы. Он испортил мое лицо, вырвал волосы, выбил половину зубов… А после избиения ко мне приходила новая его горничная, та, которая пришла после смерти моей матери. Это была толстая некрасивая женщина, которая страстно любила барона, так же, как и моя мать раньше. Она залечивала мои раны, чтобы я не умер, таким образом продлевая мою никчемную жизнь. Я спрашивал ее, зачем она делает это, почему бы ей не оставить меня тихо истекать кровью? В ответ она молчала, либо говорила что-то вроде: „Барон всегда прав“.
Пауэрс приходил ко мне тогда, когда сам того хотел, и часто мои дни проходили в одиночестве. Тогда я мучился от холода, мои раны нестерпимо болели, но что было самым невыносимым — пустота. Она витала вокруг меня, она поселилась во мне внутри. Я не о голоде сейчас говорю, если вы о нем подумали, меня как раз кормили. Объедками какими-то, но это неважно, мне хватало. Но мне было жутко скучно, и… похоже, со временем я начал терять рассудок. Потому что я начал с нетерпением ждать прихода барона. Это было хоть каким-нибудь разнообразием, более того… я ждал, что однажды он наконец-то меня убьет, и все закончится.
Впрочем я пытался и сам заполнить свою пустоту. Я декларировал стихи, повторял свои роли, вголос и с выражением. Однажды Ричард застал меня за этим занятием и спросил, что я делаю. Я улыбнулся и ответил, что я повторяю свою роль, что мне скоро выходить на сцену. Не знаю, зачем я это сказал. В ответ Пауэрс рассмеялся и ответил: „Ты никогда уже не будешь выступать“. И я осознал это очень остро, это была суровая правда… Барон приподнял мое лицо за подбородок, заглянул в мокрые от слез глаза и криво ухмыльнулся. „Я помню, каким ты был в театре, — прошептал он, — грязная шлюха!“ Он отвесил мне пощечину… в тот раз он меня изнасиловал.
А я предупреждал, что это не для твоих нежных ушек, Ронни!
Так проходили мои дни. Либо пустота, либо насилие. Вы, вероятно, не сможете понять меня, но в последние наши встречи с бароном я говорил ему, что я его люблю. Он казался мне невероятно прекрасным в своей агонии, и я любовался кровью, которая лилась из моих ран. Я улыбался ему разбитыми губами, я получал мазохистское наслаждение от того, что он со мной делал. Ах! .. Но когда появилась возможность сойти с этого порочного пути, я не мог ею не воспользоваться.
Уже не помню, как в мои руки попал нож. Должно быть, его случайно забыла горничная… С помощью него я смог освободиться от веревок. Дверь была заперта, что было ожидаемо. Мое тело не хотело слушаться меня, я был очень слаб, но несмотря на это, я затаился возле двери, ожидая прихода барона. Но в тот день он не пришел, как и в следующий. Но я не отходил от своего поста, и наконец-то Пауэрс явился.
Он был выше и больше меня. Он был более сильный и умелый. В конце концов, он был здоров, в отличии от меня. Но он не ожидал нападения в тот момент. Я вложил в свою атаку все силы, которые у меня остались, всю ярость и… всю любовь. Я убил его! Но даже тогда, когда он перестал сопротивляться, кричать и даже хрипеть, я все так же наносил ему удар за ударом. Я проткнул ему глаза, я залил его прекрасной кровью! Красный был так к лицу ему…
У меня до сих пор перед глазами стоит та кровавая картина, это воспоминание приятно для меня, поэтому я улыбаюсь.
А после того… я перерезал себе вены. Почему? А как вы думаете? Я был инвалидом… мое здоровье было подорвано, и прожил бы я, может, год… в лучшем случае. Да и то, если меня не поймали бы и не обвинили в убийстве. Моя внешность была полностью обезображена, и в театр я не мог вернуться, и умер бы в нищете на улице, никому не нужный и жалкий. Хотя… об этом всем я уже здесь додумался. На самом деле причиной были эмоции и нервное возбуждение, которое постигло меня в тот миг.
Вот такая была у меня жизнь.»
***
Рональд покачал головой: — Какая жуткая история! Да, в такой ситуации нельзя не сойти с ума. Мне и правда не понять, почему ты так беззаботно улыбаешься. — Знаешь, — задумчиво протянул Грелль. — А я действительно хочу снова пережить это сумасшествие. Ты представь себе эту боль, это чувство обреченности… это так возбуждает! Нокс смотрел на него круглыми от удивления глазами. Уильям же был скуп на эмоции, он только немного нахмурился, от чего у него на лбу образовалась вертикальная морщинка. Грелль с интересом посмотрел на коллег, а затем оцепенение, вызванное его последней фразой, прервал его бодрый голос: — Что ж, Уилли, теперь твоя очередь!
