Не отвергай меня // Don't break me down

Когда придёт время покидать этот мир, я уйду без сожалений, Я оставила кое-что на память, так что они меня не забудут. Beyoncé — I was here.

       Кто-то медленно опустил на сырую от дождя землю одинокую гвоздику и замер, нерешительно посматривая по сторонам в поисках поддержки. Не знаю, что этот человек ожидал увидеть в глазах окружающих его людей — сочувствие, понимание, тревогу, но точно могу сказать, что он увидел вместо этого: тупую боль, неконтролируемую злость, острое желание разорвать его на куски и бросить в костёр, танцуя танец отомщенных ведьм. Стираю с щеки одинокую слезу и нервно смеюсь в ладонь, понимая, что ещё чуть-чуть и я окончательно свихнусь. Тётя бросает на меня короткий, полный нескрываемого презрения взгляд, и мне на секунду кажется, что они все считают меня сумасшедшей. По крайней мере, никто, кроме меня, не сидит на голой земле, оперевшись плечом о толстый ствол близ стоящего дерева, не смотрит вокруг затравленным взглядом, как у скота, которого ведут на убой, не рыдает в голос, наплевав на то, что когда-то мне было важно. Единственное, что на настоящий момент для меня важно — родители, на чьи похороны я пришла.        С мраморной плиты светло-розового цвета, от которого меня когда-то тошнило, на меня смотрят счастливые лица мамы и папы. Они улыбаются, их глаза счастливо горят, словно это не их разодранные тела опускают в землю в закрытых гробах, потому что от них практически ничего не осталось. Мне и опознать их стоило огромного труда, и это я не говорю о нарушении моей психики в частности. Смотреть на фотографию больно, вспоминая, что это именно я фотографировала их на моем дне рождении, тогда ещё не зная, что это их последняя фотография. Однако смотреть на то, как люди бросают землю на их гробы, гораздо больнее.        Друзья, коллеги и родственники выстаиваются в длинную очередь, придумывая пафосные речи, провожая ими моих родных людей в последний путь. И мне, наверное, нужно последовать их примеру, но сил подняться у меня просто нет. Мне на плечо осторожно ложится чья-то рука, и я вздрагиваю от неожиданного прикосновения и только потом поднимаю голову. Стайлз, мой любимый двоюродный брат, протягивает мне вторую руку и помогает подняться, отдаёт в руки огромный букет кроваво-красных роз, моих роз, и ведёт к могиле, крепко держа за талию. Я темно прижимаюсь к нему плечом, медленно приближаясь к месту, от которого нестерпимо хочется сбежать, и чувствую прожигающие насквозь взгляды «любимых» родственников. По нам невооружённым взглядом видно, что друг друга мы не перевариваем лет так надцать: с тех самых пор, как я научилась говорить.        — Все хорошо, — тихо шепчет мне на ухо Стайлз, и по моей шее от его голоса идут стаи мурашек. — Доверься мне, Шенни. Все будет хорошо, я обещаю.        И я верю ему. Отчасти из-за того, что больше некому, отчасти из-за понимания, что брат своё слово сдержит, и мне бояться, собственно, больше нечего. Я выпрямляю спину, гордо поднимаю голову, не давая слезам скатиться по щекам, нежно провожу подушечками пальцев по мраморной плите и шумно выдыхаю. Букет падает на землю вместе с моим вдохом, но со стороны кажется, что так задумано. Задумана моя хорошо сдерживаемая истерика, задуманы полные безразличия и холодного равнодушия лица собравшихся, задуман даже смешной, трогательный кузен, рывком поднимающий меня с земли и прижимающий к себе. Но как только я оказываюсь в крепких мужских объятиях, моя стена с грохотом рушится, и я начинаю плакать. Брат ласково гладит меня по волосам, по спине, шепчет на ухо какие-то глупости, пытаясь хоть немного успокоить, и отводит в сторону, подальше от посторонних глаз. И хоть я слушаю его вполуха, но знаю: он не будет говорить мне, что это всего лишь чёрная полоса в жизни, которая быстро превратится в белую. Потому что так не бывает. Потому что он в это не верит точно так же, как и я, если не больше. И у него, как и у меня, есть на то причина.        Стайлз потерял мать, а его отец — любовь всей его жизни. Я как сейчас помню Клаудию — это была красивая темноволосая женщина с добрыми карими глазами, как у её сына. Она буквально излучала тепло, словно светилась изнутри, заряжала позитивным настроем на несколько дней вперёд. С ней было интересно. Клаудия много читала, а потому знала огромное количество интересных сказок и историй. Она учила меня готовить, пока мама была в командировке вместе с отцом — они у меня археологи...были, так что гостила я у семейства Стилински довольно часто. Миссис Стилински редко ругалась, хотя мы с её сыном были теми ещё хулиганами: то полезем в чужой сад воровать яблоки, то решим покататься на велосипедах по лестницам, то попытаемся сконструировать крылья как у Икара из старых штор и многое, многое другое. А потом у неё обнаружили лобно-височную деменцию, или что-то в этом роде, — в терминах я мало что понимала, но нутром чувствовала, что это серьёзно. Ей оставалось жить всего несколько месяцев, и она умерла на руках сына и мужа. Моим же родителям оставались долгие десятилетия жизни, которые перечеркнул внезапно появившийся зверь. Зверь, которого я хочу разодрать собственными руками, как он это сделал с моей семьёй: медленно, мучительно, с улыбкой чертова маньяка.        Более-менее я прихожу в себя, когда Джон везёт меня домой. Потеряв родителей, я официально стала сиротой, а это значило лишь то, что органы социальной опеки в скором времени должны назначить мне опекуна, который полноправно мог увезти меня в любой другой город планеты. Стайлз крепко сжимает мою ладонь в своей, молчаливо выражая поддержку не только от своего лица, но и от лица всей семьи. Кому как ни ему знать, что в такие моменты слова совершенно ничего не значат.        — Спасибо, — мой голос хриплый от слез, и я не сразу понимаю, что он принадлежит не прокуренной тридцатилетней женщине, а мне, которой едва исполнилось семнадцать. Стайлз чуть нервно дёргается и непонимающе смотрит на меня, и я выдыхаю: — За то, что не бросили, как все остальные. Для меня это очень важно.        — Мы в ответе за тех, кого приручили, помнишь? — ласково улыбается брат и гладит меня по волосам, позволяя прижаться к нему и положить голову на грудь. Под ухом ровно стучало сердце, и от этого родного звука стало немного легче. Тёплая ладонь касается моего лица, и я приподнимаю голову, чтобы лучше разглядеть лицо брата, с грустной улыбкой смотрящего на меня: — Шенни, ты — наша семья. Это естественно, что мы не могли бросить тебя одну в такой...такой ситуации.        — Остальные же смогли, — возражаю я, покачав головой. Перед глазами снова встаёт недовольно-презрительное выражение лица маминой родной сестры, и я сглатываю: — Им совершенно плевать на то, что будет со мной после похорон. Видел бы ты лицо тёти Имоджен: я думала, такая ненависть к племянникам только в фильмах про Гарри Поттера бывает. Вот только Петуния вроде добрее была, чем эта...        — Да, тётушка Имоджен никогда не отличалась особой любовью к детям, — нервно смеётся брат. — Помнишь, как она била своего сына за то, что он помог тебе донести пакеты из магазина? Тот так кричал, что больше ни шагу в твою сторону не сделает, а на следующий день лазил с нами на крышу.        — Грэтхен Мэтьюз в разговоре упомянула, что органы социальной опеки ещё не нашли тебе достойного опекуна, — Джон бросает внимательный взгляд на меня через зеркало заднего видения и, снова устремив взгляд на дорогу, ненавязчиво говорит: — Я предложил ей свою кандидатуру в качестве твоего официального опекуна.        — Дядя Джон, вы серьёзно?!        — Па, ты не шутишь?! — одновременно вырывается у нас с братом, и мы подскакиваем на первой попавшейся на нашем пути кочке. Моя голова больно сталкивается с потолком полицейского автомобиля, но я не обращаю на это внимания и выпрямляюсь, напряжённо уставившись на шерифа. Стайлз перебрасывает свою руку мне на плечо и тоже молчаливо ожидает ответа от родителя.        — Органы социальной опеки — это не те люди, с которыми хочется шутить, сын, — качает головой Джон и дополняет: — К тому же, они приняли моё предложение со всей серьёзностью, рассматривали его в течение нескольких дней и подписали. Так что с этого дня, Шеннон, я твой опекун. Надеюсь, ты не возражаешь?        — Боже мой, конечно же нет! У меня... У меня просто нет слов, чтобы я смогла выразить, как я вам благодарна, — по моим щекам снова текут слезы, только на этот раз от облегчения и мутной радости, но выдавить из себя благодарную улыбку или что-то вроде того у меня получается. По довольной полуулыбке мужчины это понятно, как дважды два — четыре.        — Это же круто, пап! И почему ты раньше мне ничего не сказал? — притворно возмутился Стайлз, счастливо улыбаясь. Не дождавшись ответа, он поворачивается лицом ко мне и стискивает в крепких объятиях, причём настолько крепких, что я слышу хруст собственных костей. Сквозь вату в ушах я различаю: — Теперь ты будешь жить с нами! Правда тебе придётся переехать в другой город, перевестись в другую школу, но ведь это не так страшно, верно? Тем более у тебя есть мы, и мы не дадим тебя в обиду! Все, как мы мечтали в детстве, помнишь? Шенни Уотерс и Стайлз Стилински — идеальная команда для борьбы со злом. Классно звучит, а?        — Очень, — киваю я и улыбаюсь уголками губ, кладя голову на плечо брата и закрываю глаза, словно залитые свинцом.        Стайлз гладит меня по голове и что-то тихо напевает, и его голос действует на меня как материнская колыбельная. Перед глазами до сих пор стоит картина сегодняшних похорон, вот только сейчас все не кажется таким мрачным и потерянным. Родителей уже не вернуть, их убийца бродит где-то на свободе и убивает кого-то другого, но я буду не я, если не найду и не уничтожу его, предварительно отомстив за свою сломанную жизнь. И плевать, если для этого мне придётся бросить и этот город, и этот дом, и этих людей: город всегда был для меня чужим, в доме без родителей находиться невыносимо, с людьми я готова попрощаться абсолютно без сожаления. Теперь меня ждёт что-то новое, может быть, опасное, неизведанное, но такое манящее, от чего я не в силах отказаться. Но самое главное даже не это.        Самое главное — это то, что меня есть кому защитить. По крайней мере, от самой себя уж точно, потому что справиться со своими внутренними демонами одной очень трудно. А физической боли я больше не боюсь. И никому причинить мне её не позволю.        — Я никому не позволю тебя обидеть, — тихо вторит моим мыслям Стайлз и невесомо целует в лоб. Я хочу сказать что-нибудь ему в ответ, но не могу: Морфей радушно распахивает для меня свои тёплые объятия, и противиться ему у меня нет ни сил, ни желания.