u must be kidding me

Когда Чимин спрашивает у него, сколько осталось про запас, Чонгук честно рассчитывает цену вопроса. Слишком легко, он помнит вчерашний день от и до, с восьми утра с чем-то, заканчивая предзакатным приходом, и чиминов раздражающий голос сейчас разрешает вынырнуть из размышлений. Ненадолго. — Двести миллиграмм… триста? — он хмурит лоб, задумываясь о насущном. — На утро хватит, не беспокойся. Чимин дергается, вздыхая судорожно, сглатывая сдавленное ‘я не беспокоюсь’, и чонгукова недовольная складка на лбу становится четче. Как раздражает и накаляет — лезет, куда не надо, навалом этого добра от остальных, но только Чимин умудряется наступить на больную мозоль так, чтобы вызверить. Ложка проверенная, закопченная снизу, и черным выпуклым дном пачкает руки, это досадно. Но то хуйня, основа — найти зажигалку, и с поисками уже определенный голяк. Чимин — безнадежно влюбленный, Чонгуку весело. Чонгуку важно, чтобы заебато вставило с планомерной дозы, поэтому он просит старшего сделать для него кое-что действительно важное. А потом Чимин бросает ему желтую зажигалку, которая плавно ложится в ладонь, как влитая, и поджигает тоже ровно, хоть какая-то польза от чужой навязчивости. — Милости прошу, — голос у Чимина злой, глухой, словно он давит всю эту требуху в себе, и Чонгук выставляет вперед большой палец. Умница, Чим-Чим, подсобил, а теперь вали в свою контору, не мешайся под рукой. Чимин как бы и не мешается даже, потому что сидит тихой подозрительной мышью, но от его пристального взгляда Чонгук — неловко как — сбивается. Так всегда, если Чимин рядом. Это не пахнет расписными сказочными лав стори, и ага, конечно, для полноценной дорамы недостаточно новых лиц, ну или хотя бы взаимности. Чиминова опека не приносит ничего, кроме просыпанного порошка, руки дрожат по вине недосыпа, но Чонгук скорее сдохнет, нежели признается в этом так просто. Орать из-за растраченной наполовину дозы совсем не прельщает, зато орать на Чимина, получая в ответ взгляд побитого щенка — вау, удовольствие поднебесное. Чонгук пользуется собственным гладким положением, принимая внутрь оставшееся, вруливаясь с трех секунд . Чертов рекорд, и вовсе не потому что Чимин сидит возле, опаляя дыханием плечо, не-не. Как же, чести много. Кумарит. Чимин не отворачивается, процесс вживления проходит быстрее, чем задумывалось изначально, и смотреть на распластанного на полу Чонгука он находит внезапно приятным. Это максимальная близость, позволяемая младшим, можно рассмотреть шрам на щеке, маленький косой рубец, светлый и издалека незаметный. Губы не скривленные, губы улыбчивые, будто их повело положительной эмоцией, но на то спасибо героиновой эйфории и чуть-чуть Чимину. Внатуре, красивый. Трипованный Чонгук напоминает девочку во время пмс — никогда не поймешь точно, что происходит у нее в голове, с какой ноги она вообще встала, и какие слова сегодня исторгнет ее хорошенький рот. Чонгук начинает говорить без связанной осмысленности, вытаскивает целые куски из воспоминаний, смакуя каждый; он необычайно словоохотлив и вроде бы дружелюбно настроен. Чимин облегченно вздыхает, и Чонгук это замечает. Дружелюбие как рукой смывает. — Чимин-а, слушай… — Чимин-хен, — с нажимом перебивает тот, подбирая ноги, прижимая их к груди и рассматривая обои за спиной младшего. Чонгук садится. — У меня подарок для тебя, — улыбка у него неприятная и нечитаемая, поэтому Чимин привстает на ноги и садится на диван, подбираясь внешне и внутренне. Что-то заставляет его поднять бесполезную теперь зажигалку с пола и засунуть в карман толстовки, а Чонгук между тем пританцовывает, гуляет по большой комнате, выворачивая комбинации шкафов и книги с полок. Он не помнит, куда что складывал при уборке, да и дату уборки последней тоже, в принципе, помнит смутновато. Вчера, прошлый месяц, год (?)… пальцы цепляются за находку, Чонгук тянет сухие губы шире, оскаливаясь, и разворачивается без всякого стеснения — в руке черная анальная пробка среднего размера, он водит по ней ладонью, отбросив всякую брезгливость, и кидает игрушкой в Чимина. Тот вскрикивает, отшатывается и не ловит — плаг рикошетит от спинки дивана и теряется в ворохе подушек. — Засовывай. У Чонгука дырявящий взгляд вкупе со зрачками-точками, и Чимину слишком стеснительно говорить, что он с большей охотой засунул бы в себя его член. Он молчит, сцепляя ладони в замок, и вздрагивает, когда Чонгук подходит, гладит невесомо по оранжевым волосам. Осторожная короткая ласка не дает обмануться. — Но я же люблю тебя, — с беспомощной робкой улыбкой давит Чимин. — Любовь вообще говенное занятие, Чим-Чим. Чонгуку не хватает только раскурить косяк для пришибленного эффекта. Он заламывает свои пальцы в дрожащем нетерпении, четкий хруст раздается над ухом, Чимин вздыхает полупокорно и закрывает глаза. Не хватает склонить голову в смирении, утыкаясь лбом в солнечное сплетение, ну или что там делают люди, которым уже на все насрать. — Куда щемишься? А вдруг мне понравится?.. Конечно, блять, понравится, ты же вмазался так вовремя. — Ну не будь целкой, Чим-Чим, — с едкой усмешкой тянет Чонгук, залезая рядом на диван и щипая ощутимо за запястье. Чимину хватает буквально секунды, чтобы разозлиться по-настоящему: — Я тебе не телка! Я хен, ясно? Чонгук издает ртом звук лопающегося мыльного пузыря, и впервые в жизни хочется размазать ухмылку по его лицу, а лучше — сломать нос и уйти домой. Чимин вот пытался отвадить его от дряни, но дряннее Чонгука в этом доме не найдется. Тщетно, короче, что-то использовать, но куда убегать, если младший смотрит в упор, приоткрыв рот? Чимин пожалеет миллиарды раз. Он будет сокрушаться, что маховика времени, как в Гарри Поттере, у него нету, и человечество такую полезную штуку еще не придумало. Жалость к себе сожрет его уже ночью, неизбежно в одиночестве, чтобы можно было вжаться лицом в подушку и давиться эмоциями — за тонкой стенкой спит Джин, ему нельзя слушать такое. В доме Чонгука тихо, оно и понятно, он терпеть не может часы в любых их вариациях, выбрасывает все, отдаленно звучащее как ‘тик-так’, и отслеживает время чисто наугад, потому что телефон тоже где-то утерян. В доме Чонгука громкий только Чимин, в пальцах которого пресловутая черная пробка похожа на волчок, надо только поставить на пол и раскрутить. Чонгук облизывает губы, заваливаясь спиной на подушки и запрокидывая за голову руки — предвкушает зрелище, и под его изучающим темным взглядом Чимин чувствует себя уже голым. — Мог бы и отвернуться. — Ага, мне, может, вообще уйти?.. — Чонгук смеется рассыпчато мерзко, дьявольски растягивая губы так, что они трескаются, краснея моментально. Сколько раз он кусал их, когда не мог найти ложку или свежий шприц? Расправляясь с джинсами, Чимин стонет обреченно, как стонал бы ребенок, если бы ему не купили пожарную машину в детском мире, но по чонгуковой спине мурашки. Он перестает улыбаться — старший занят джинсами, не видит его — и единственная связная мысль: отстой какой. Ему не страшно, трип не разрешает бояться мелочей, поэтому списать все на расслабленный организм и долгое отсутствие нормальной такой дрочки — как пить дать. Так проще воспринимать реальность и то, как Чимин медлит, явно не дразнится, а что… стесняется, да? — Ну чего ты, как в ванной давай. — Прикинь, я в ванной моюсь, – ощеривается старший, все еще не контактируя глазами. У Чимина сомнительное произношение, когда он волнуется, и красивые бедра, смуглые и словно маслом обмазанные — с такими сразу к пилону и танцевать-танцевать-танцевать в надежде подцепить кого-нибудь с набитыми карманами. А еще у Чимина подавленный вздох. Он сидит дальше положенного, но ему хватает длины дивана, чтобы прижаться лопатками к спинке и откинуться головой назад. Длинная синяя толстовка все закрывает, Чонгук хмыкает с досадой, голой стопой проезжаясь по его горячей ноге — Чимин дико смотрит в ответ, не убирает чужие конечности, а хотя мог бы. По нему прямо-таки считывается желание собрать манатки и вылететь в окно. Но возможность получить знаки внимания Чонгука перевешивает, немудрено. На коленях стоять трудновато, если это не твердый пол; Чимина шатает, и он стягивает белье до колен, а Чонгук делает все, чтобы не зафырчать снисходительно. Подумать только, у этого недохена даже трусы с какой-то мультяшной хуйней, он сам весь ожившая анимешка, которая собирается долбить себя в зад игрушкой. Чонгуку жарко, привкус крови на губах отвлекает. Неопытностью Чимина можно опрокидывать железные вагоны, потому что пальцы сводит, а дыхание через раз, и — вот же дурость — он даже не додумывается облизать плаг, когда заводит руки назад и обеими пытается пропихнуть пробку, делая себе только хуже. Чонгук готов заорать в голос с этого его страдальческого лица; закушенная нижняя губа и зажмуренные глаза вставляют надежнее, чем приход. А потом Чимин хнычет, и ассоциации с ребенком усиливаются, как и температура крови, выше-выше, сильнее. — Ты … правда, целка? Чонгук слышит собственный вопрос со стороны и свой напрягшийся в свободных штанах член тоже не сходу обнаруживает, слишком занят. К визуальному созерцанию примешивается желание двинуть стопой в пах старшего, и хрен знает что его только сдерживает, если не второй стон Чимина, забивающийся в уши звучанием. Танцевать у пилона и петь. Иметь голосом. Долго, протяжно, надрывно. Чонгук двигается на диване, приподнимаясь, и меньше всего боится пошевелиться как-то неправильно — спугнет ведь. Чимин не огрызается в ответ, его выгибает так резко, что бесстрашный вмазанный Чонгук на долю секунды отшатывается. Осознание того, что старший из-за него рвет себе задницу, придет позже, а пока ему необходимо наслаждение с общим видом — чиминово дыхание рваное, а лицо, как застывшая маска, но гребанная длинная толстовка мешается. — Раздевайся!.. — страшно кричит Чонгук, вцепляясь пальцами в свои колени, и Чимин, осмелев, не вздрагивает. А еще он не подчиняется. Открывает глаза и глядит с ненавистью, перебиваемой возбуждением, пока там, снизу, фиксируется пробка, сминая мышцы. И он двигает ею резко, затекая руками под пропотевшей толстовкой, сминая губы укусом — болезненно ему, но Чонгуку кажется, что это все происходит с ним самим, потому что вкус крови во рту невыносим. Хочется либо засадить Чимину, либо проблеваться, а еще лучше, еще вероятней — свалить отсюда поскорее в ванную, чтобы не было недопониманий в виде вывороченной гордости. То, что у Чонгука стояк на Чимина — уже пиздец. На Чимина, нервирующего, досаждающего, как муха, присевшая на дерьмо, но себя с дерьмом младший смешивать не спешит, поэтому, оскальзывая руками по неожиданно ломкому дивану, он вскакивает на ноги и убегает в ванную. Позорное дезертирство. Там тепло и не прекращаемые стоны обрываются резко. Чонгук надсажено выдыхает в зеркало, склонившись над раковиной, и засовывает пальцы в рот; один за другим, пока четвертый не становится пределом, костью в горле, а перед глазами ничего вот, кроме слез, не стоит. Никаких ебаных мороков в лице Чимина, извивающегося и запихивающего в себя игрушку. Никаких подобных случаев — Чонгук выблевывает воду, потому что ни черта не ел с утра. Выблевывает свою же послабленную решимость, которая продолжает вопить нечто типа ‘дрочить на Чимина? лол, да никогда в жизни’. Дрочить не приходится. Чонгук опускает голову, внимательно разглядывая серые штаны — в центре, медленно расползаясь краями по хлопковой ткани, расходится мокрое пятно. Чонгука отпускает.