u must be kidding me

Хосок вносит в квартиру Чонгука немного новогоднего настроения и самого Чонгука тоже вносит. На руках, как принцессу — они полчаса толкались на детской площадке с желанием всунуться головой в снег, и им почти удалось выполнить эту затею, но тут младшего скомкало и размазало по дороге, а Хосок, будучи истинным джентльменом, не мог бросить подыхать его просто так. Ну, и потому что с него сыпался неплохой доход. Терять клиента вообще кощунственно, противопоказано и все дела. Когда карманы набиты наличкой, совесть Хосока иногда начинает убиваться в буквальном смысле. Ему жаль, и эта жалость выливается через безостановочные причитания не к месту, когда, например, Чонгук его даже не слушает, роясь в ворохе скомканной одежды. Потная футболка липнет к спине, Хосок смотрит на нее и учтиво советует сходить в душ или переодеться, что сложного; поэтому нет ничего фантастичного в том, чем Чонгук отвечает – лаконично выброшенным средним пальцем. Уважение к старшим, эй, ты слышал о таком, нет? Поиски давят и гнетут, Хосок начинает развешивать мерцающие фиолетовым гирлянды по стенам, шаркает по обоям локтями и все равно искоса наблюдает, старая привычка видеть никуда не девается, в отличие от чонгуковой сосредоточенности. Он заполняет дом своим беспокойством, и Хосок почти настаивает на том, что две-три минуты можно перетерпеть, все снимется, как рукой, но кто-то подыхает от желания нагреть ложку, а кто-то просто никогда в жизни не вкидывался. Это даже смешно с одной стороны, ведь ты вроде удачно зашибающий нал драгдилер, но, если вопрос о вмазывании встает ребром, Хосоку действительно нечего предъявить, он и алкоголь-то пьет редко, а тут герыч. Не, спасибо. Он не хочет выглядеть жалко. Не хочет быть похожим на Чонгука, который, выпотрошив содержимое комода, поворачивается к нему с закушенной губой – можно разглядеть каждый напряженный желвак на лице. — Завязывай, пока не тромбозный. — Прости, что? — Чонгук выпадает из реальности, пошатнувшись. И Хосоку приходится повториться, впрочем, зря, потому что Чонгука бьет лихорадочной дрожью, накрывает абстинентом и принуждает подойти ближе на полусогнутых ногах. Черт, Хосоку надо сбегать прямо сейчас, пока не… — У тебя же осталось? Нетнетнетнетнет. — Ну, помнишь… — Чонгук прикрывает глаза ладонью, тычется пальцами в веки, насильно придерживая их, но ресницы вздрагивают, и Хосок чувствует, что тоже не прочь сейчас дернуться подальше. — У тебя должно быть. Остаток. У Хосока, по правде, кризиса не случается, он всегда изумительно запасливый, но Чонгуку об этом знать необязательно, поэтому идея о том, как бы распрощаться по мирному, голову не покидает. Ему нужно время на подумать, и мелкий это время безжалостно отнимает, подступая почти вплотную, отнимая пальцы от глаз. На веках отпечатываются красные следы, а Хосоку кажется, что он либо заплачет, либо упадет и сдохнет. Первое, так-то, преимущественнее. — У меня есть... — Да! Чонгуково ликование должно сшибать с ног и разрушать пол. — Ты не дослушал, — Хосок сгребает пальцами плечо младшего и отталкивает от себя; тот не двигается, массу мышц сложно сдвинуть в принципе, но он хотя бы попытался, а Чонгук намеков на личное пространство не понимает, продолжая глядеть в чужой рот, как гнездовой птенец на собственную мать. — Доза дороже, чем ты думаешь, тебе не хватит. Перетерпи. Хосок плюхается на диван, разминает устало шею, и прямо-таки ощущает сковавший Чонгука страх. Размеренное дыхание выбивается из ритма, и Чонгук хрипит, сминая ладонями собственную голову, пульсирующую и горячую. Пряди волос у висков уже мокрые, его горячит моментально, и факт того, что денег до приезда Юнги взять неоткуда, не способствует исцелению ни капли. Блять. Потому что хосоково ‘перетерпи’ — это нихера не противоядие. — А что ты хочешь? О. Хосок задумчиво играется с серебряной мишурой, задевая ногой коробку с подарочным реквизитом, звук звякнувших игрушек вливается в уши новой затеей. Ему хотя бы не будет скучно и обидно за просранные впустую деньги, а Чонгук зарядится новогодним весельем… если не убьет старшего раньше за все его идеи не самого здорового цвета. Хосок посмеивается, поднимая на Чонгука глаза, и пяткой подталкивает к нему старую коробку. — Там ободок с заячьими ушами. Ну, там… нацепи, попрыгай, что ли, для приличия. Прыг-скок, давай, это не сложно. Смешно же. ‘Смешно же’. Чонгука захлестывает. Он прижимает ладонь к груди — сердце отдается камнем стучащим — и думает, чего же, бля, тут смешного, во всей этой ситуации, когда его стесняет изнутри, а Хосок даже не может в долг кинуть ему половину или треть, черт с нею. Авансом, как в старые добрые. Тот Хосок, добрая душа которого способна была утешить, где-то улетучился со временем, зато остался вместо него не самый толерантный хен. Сухой и цепкий. Знающий цену и называющий ее без промедлений. Чонгук склоняется — сердце на мгновение стучит резче, отдавшись в мозг — и достает ободок. Заячьи уши мягкие, невесомые, но Чонгуку все равно тяжело, когда он пытается уложить колючую хрень в волосах. Она будто голову вминает, пластилином давит внутрь, и привыкнуть к внешнему посягательству — то еще дело. Прыгать, импровизируя гребанного зайца, Чонгук не намерен. Хосок качает головой на протянутую вперед руку. Героиновую вмазку нужно заслужить. — Ты не прыгал. — Блин, ты гонишь, — младший шипит, отступая по шагу назад. — Я знаю-знаю, я придумал. Ты можешь мне отсосать, — безмятежно тянет Хосок и приоткрывает рот, звонко постукивая ногтем по своему клыку. Это ни в коем случае не двусмысленно, без намеков, но Чонгук, считывая по своему, чувствует, как лицо бросает в краску. Ему малость душно, и дело даже не в коматозном состоянии, чего греха таить. Хосок рассеяно спускает руки ниже, натыкаясь на завязки спортивных штанов, и от громких протестов Чонгука его защищает только чонгуково же холодное молчаливое согласие. Хосок сперва думает, что ослеп, да и сознание с ним шалит по крупному. Не, по любому, Чонгук ни в жизни бы на подобное не согласился бы, но сегодня то ли планеты встали в правильном соотношении, то ли еще что случилось. Правда прозаичнее — Чонгуку н а д о вмазаться. Надо до взрывов в мозговом отсеке, просто необходимо заполучить дурь, и все. Хосок дергает ногой убеждения ради, когда младший с напряженным лицом пристраивается между его коленей и вытягивает руки вперед, касается пальцами спинки дивана. Его чертыхает не от брезгливости, необъяснимое отвращение здесь роли не играет — это голова перестает работать, и единственное, что они оба понимают — будет больно, еще как, чуть ли не до колик. Хосок машинально сжимает пальцы в кулак. Сильнее соблазн втиснуть их под ворот футболки мелкого, но Чонгук теснится сам. Ему неудобно на коленях, и ноги затекают от ломки скорее, нежели с побочных эффектов каких-то. По меньшей мере, он бы сейчас сбежал, но сбегать без героина — это очнуться в канаве или не очнуться и вовсе. Чонгук планирует пожить еще хотя бы до тридцати, не окочурившись с концами. За радужными мыслями о будущем Чонгук берет в рот. Пальцы непослушные, язык еле ворочается во рту, и он старается с таким мнимым трудом, чтобы зубы не прошлись по чувствительной плоти; Хосок его за вольности ударит или — не дай боже — снизит уровень дозы. Последнее допускать воспрещается. Когда Хосока в первый раз выгибает, Чонгук с некоторым страхом думает, что он делает что-то неправильно. Незнакомые, но увиденные сотни раз фильмы толкали умную речь о том, что 'сосать, знаете ли, тоже искусство', и эта строчка всплывает в голове, вымещая другую. А потом Хосок хватается обеими ладонями за его волосы и оттаскивает повыше, поэтому изо рта приходится выпустить. Чонгук смотрит хмуро и туманно, пялится на стоящий член перед собой, как на врага, и облизывает губы, разбивая протянувшуюся нитку слюны. Хосок шумно вздыхает откуда-то сверху, у младшего нет сил запрокинуть голову, поэтому он ждет, прикрыв глаза, и утихомирив стучащее сердце. Оно бьется словно через стенку. — На, — ему что-то суют под нос /по размерам — кошачье дерьмо/, разящий запах заполняет ноздри, Чонгук послушно слизывает маленький зеленый леденец с ладони старшего. Вкус расточается, Чонгук раскатывает его языком, как податливое слоеное тесто, и сдергивает с себя ушастый ободок, все еще не поднимая глаз. Хосок вроде как дает ему передышку, раз ничего не говорит, но ждать Чонгук не может, сглатывает мятную конфетную слюну — хосоковы пальцы нежно оглаживают скулы, и не сиди они сейчас оба в таком положении, младший бы поскулил даже, потому что приятно. Когда ласкают — это вообще песня отдельная, он продал бы сердце за постоянную материнскую ласку; Теплые материнские пальцы Хосока дергают за челку, суют членом под нос — Чонгук послушно заталкивает леденец подальше и крепко обхватывает губами плоть, полируя по основание, крепко зажмуриваясь и расслабляя глотку, чтобы эффект недосблюя пропал. На шее сбоку вздуваются вены, с них же капают мелкие бисерины пота, и это почему-то единственное, что Чонгук чувствует. Если не считать, разумеется, собственного вставшего колом члена и до слез доводящей мяты. Он весь горит изнутри, дышит забито, больше исторгает хлюпающие звуки, когда обсасывает головку и перемещает конфету языком. Если рот горит у него, можно всецело представить, что ощущает Хосок, вновь выгибающийся, будто в раскалившейся духовке. Беззвучно выгибающийся, к слову. Чонгук даже с обидой сомневается в своих возможностях. Это что, выходит, он хуево сосет? Можно списать все на первый раз, но Чонгук слишком golden для этого дерьма, поэтому помогает ледяными пальцами, расставляя ноги старшего шире. Хосок вскрикивает хрипло. — Не трогай!.. — не выдерживает он, привставая, сгибая одну ногу в колене и убирая челку младшего со лба. Чонгук выпускает изо рта, кривит красные губы, и мееедленно перемещает ладони ниже, к себе на ноги. Так медленно, надеясь на то, что Хосок не заметит. Но он — надо же как — замечает. — Себя тоже не трогай. Чонгук хочет плюнуть старшему в лицо, чтобы выразить все свое уважение, но плюет на член, размазывает прохладную мятную слюну по стволу, сам же после собирая языком, пока Хосок не перехватывает где-то опасно под затылком, и Чонгук примерно понимает, к чему ему готовиться. Подготовиться ему не дают, Хосок держит его волосы и двигает бедрами так глубоко, что слезы, вызванные першением мяты, все таки выливается, но даже сейчас Чонгук этого не чувствует. Зато горячую головку, раскрывающую горло — пожалуйста, ощути во всем вкусе, Чон Чонгук. Он кашляет, жмурясь и надсадно выдыхая носом, потому что ничем по сути не может дышать, рот занят на сто с лишним процентов, ему под завязку хватает чужого хуя, даже перепадает больше, чем надо бы по правилам минета, поэтому еще спустя какое-то выдержанное время Чонгук давится в открытую, получая ладонью по лицу. Есть и хорошие стороны — Хосок отодвигается, приглаживает чонгукову челку обратно на лоб, разрыхляя пряди пальцами, и спускает спермой на подставленную щеку. О. Чонгук его почти ненавидит, но нет, отнюдь. По правде: ему похуй, он свое дело сделал, гоните ответку, господа. Хосок заправляет штаны и выглядит распиздяйски-лениво, валится спиной назад, на диван, и ему для полноты картины не достает сигары между указательным и средним пальцами. Он посмеивается, когда Чонгук равнодушно оттирается от семени, а после бросает ему честно заработанный героин. Чонгук ловит, как послушная собачонка, только не ртом, будто кость долгожданную — он шарит ладонями по полу, сжимает в белеющих лапах пакетик и уходит вмазываться на кухню, потому что не при Хосоке же. Героин — это личное. Чонгук приходит обратно через две минуты. Слышно, как он скоблит ногтями по обоям, пока возвращается, и походка его уверенная, будто и не валялся на полу немногим раньше. — Я думал, до эвтаназии дойдет. Ты молодец, справился. Хосок лежит с закрытыми глазами, закинув ногу на ногу, и ждет глупого вопроса, вроде 'хен-хен, а что такое эвтаназия?', но разбивается о темноту, и темнота разбивается о него взаимно; а когда Хосок открывает наконец глаза, перед лицом проносится кулак. Это даже походит на мгновения перед смертью, только Чонгук его не убивать собирается. Потрепать и помять — может быть, вполне вероятен такой исход. Хосок шипит, закрывая лицо ладонями, взбрыкивается слепо с дивана, и широкая чонгукова ладонь ложится на хребет, толкая со всей способной после героина силой. Оглушенный Хосок вяло сопротивляется, когда по нему шарят пальцами, и хочется заорать истеричное 'да нихуя нету больше!', потому что он брал с собой всего ничего, нычку на будущее, но Чонгук падкий по другой причине. Кровь из разбитого носа застилает почему-то глаза, Хосок не может понять, какого черта, но затем он врубается что к чему: лежит на полу с запрокинутой головой, а чонгуковы пальцы рвут майку не по шву, загребая от ворота прямо по центру, и Хосок не вопит на него с матами только потому что кровь теперь и во рту. — Нравится, да? — у младшего поставленный голос, он вышептывает, и на щеке у него Хосок смутно замечает пятипалый розовый след от собственного удара. Ему бы самое время пасть ниц и извиняться, ну или лучше пообещать сверх нормы герыча, но нихуя. Он харкает кровью в лицо напротив, Чонгук едва успевает отвернуться, и попадает каплями на холеные волосы. Чонгук не поворачивается, Хосок думает, что дать деру сейчас — оптимальный вариант, и что-то вынуждает его оставаться на месте и пялиться на профиль младшего. Кровь отдает кислой железкой, Хосок морщит нос и поднимает руку, чтобы стереть хотя бы половину. Чонгук бьет по руке коленом, заставляя скрутиться, но Чонгуку и здесь что-то не угождает, просто праздник какой-то. — Пошел... нахер. Младший издает непостижимый для повторения звук. — Хен, ты должен постонать. Я от тебя ни черта не услышал сегодня. Ты должен тааак сладко стонать. — На... ххер. Хосок не видит густеющего вокруг них воздуха, ему счастливится слепить ресницы кровью даже без возможности ее убрать — Чонгук ерзает на нем, приподнимаясь, и твердым локтем бьет в живот. Вспышка. Хосок ее не ловит, лишь испытывает, и думает, что не ел с утра специально, как будто готовился оставить желудок в порядке. Сейчас он отделывается острой взрывной болью, но и хер с ней, нос все равно болит больше, и главное — перетерпеть, подняться и свалить. Можно, правда, на жалость подавить, но кто он такой для Чонгука, чтобы его жалеть? Без майки холодновато, ворс колится в спину, как свежескошенная трава у Джина во дворе, и Хосок рвется обнять себя руками — Чонгук не дает и тут. Непредсказуемо, если бы разрешил. Младший может руководить процессом, как ему угодно. Может притворяться недалеким тугодумом, однако сегодня его потенциал вырывается наружу, поглощая все в этой комнате, и Хосок, вообще-то, не может дышать, потому что Чонгук переворачивает его не живот, придавливая стопой на позвоночник; опускается вровень, царапает плечи, как те обои в коридоре, и прижимается так тесно, что не прочувствовал его стояк бы только конченый. — Нееет... — неверяще хрипит Хосок. Его сковывает дрожью, похожей на дрожь, когда оказываешься в первый раз в стоматологическом кабинете, где бормашиной пахнет сильнее, чем жизнью. Это нихера не светлый трепет. — Никогда не ебал девственников, но всунуть хену — святое, — Чонгук хихикает с головокружения и открывшегося изображения, хлещет ладонью по пояснице несколько раз, до краснючего такого следа, и, согнувшись, кусает в загривок. И тут Хосок стонет. Впервые. Чонгук подозревает на трип, не верит услышанному, поэтому смыкает зубы, не прокусывая тонкую кожу лишь из последней выдержки, и вот оно — Хосок стонет опять, сдавленно и жалостливо. Чонгук отстраняется. К болящему носу прибавляется боль в низу живота, куда пришелся чужой локоть, а еще шею обжигает укусом, и младшему маловато. Совесть бы посоветовала поставить на достигнутом крест, вот ведь же он какой умничка — сложил старшего под ноги, до крови довел, услышал, как тот стонет... But. Когда Хосок чувствует в волосах что-то знакомо-инородное, первая мысль - стряхнуть, но он молчит, притиснув руки к груди, и жмется щекой к ковру. Может, пронесет. — Тебе он больше идет, кролик, — почти нараспев говорит Чонгук, фиксируя на его голове проклятый заячий ободок. — Я бы приказал станцевать, да ты дохлый уже какой-то... — Тогда тебе лучше слезть с меня. Чем не резон. В ответ ему прилетает шлепок по спине — Хосок жмурится и зарекается молчать месяц как минимум, и чуть ли не срывает данное всего секунду назад обещание, потому что Чонгук наваливается сверху, тянет штаны — свои и хосоковы — вниз, и входит слишком профессионально. Профессионально точно и одинаково больно, Хосоку кажется, большей боли он не ощущал, даже когда ударился коленом о турникет в детстве, после которого голова еще с месяц была чугунной, а нога опухла, и он сам весь напоминал себе инвалида. Он бы предпочел удариться о турникет еще пару раз, может, пять даже или шесть, но не скулить в кулак, как сейчас. У Чонгука отключена функция, за жалость отвечающая, он поглощен местью, поэтому сгибается ниже, хватаясь за хосоковы бедра, и толкается напролом насухо, сам ругается сквозь зубы, но остановиться?.. Увольте, Хосок первым над ним надругался, выставив шлюхой, готовой отсосать за пакетик героина. Кто и заслужил быть растраханным в зад, так это он, Чон, мать его, Хосок, извивающийся, но не просящий. Гордый. У него еще есть силы для сопротивления, вот это желание жить, чисто хеновское. Всем бы получать подобное дисциплинированное взыскание и до последнего вздоха не молить о пощаде — в любой другой ситуации Чонгук бы старшего зауважал за такие мелочевки. Он вдруг вспоминает про тот случай с Чимином, и утыкается лбом в спину Хосока, чувствуя под его кожей рвущиеся канаты и нервы, а внутри узкое тепло, и для тесноты абсолютной в хосоковой тощей заднице не хватает еще нескольких пальцев, чтобы разорвать и не сшить потом. За закрытыми веками одна картина краше другой, Чонгук сглатывает, подавляя собственный нездоровый энтузиазм, и клянется мысленно позвонить завтра психиатру, когда как Хосок неожиданно замирает, дернувшись, разжимая кулак и пальцами вдавливаясь в ковер. Дыхание вырывается с трудом, Чонгук ведет языком ему между лопаток, и это похоже на 'не смей умирать'. Было бы с чего. Хотя Чонгук, к примеру, уверен в своем размере, но все же это не повод. Хосок отзывается, когда с очередным толчком Чонгук загоняет член глубже, поэтому для лучшего погружения поддерживает под старшего животом, лапает пальцами напряженные мышцы и чуть ли сам не стонет в голос с его непредвиденного 'Чонгуки'. Живой. Помятый и плюющийся кровью старший заводит неожиданно до кондиции — Чонгук, приседая на колени, вытаскивает из него член и правую ладонь погружает в волосы, сдавливает на макушке, принуждая приподняться на локтях. Хосок — кукла из циркового представления, обязательный реквизит, делай, что хочешь, только не разламывай насовсем, он еще пригодится, у него же все запасы так любимого тобой героина. Но сейчас он упирается пальцами в лодыжки младшего, отталкивая, и тот охает, потрясенный неожиданно твердой хваткой. — Да не буду я тебя бить, спокойно!.. — Чонгука мешает с раздражением и возбуждением, а слова имеют эффект сглаживать панику Хосока, потому что пальцы он разжимает, и Чонгук, подтащивший его еще ближе, кончает урывками на лицо, на острые скулы и приоткрытые губы с родинкой. — Ага, и с новым годом... хен. Чонгуку горячо и сложно, скоро должно перестать мазать. Он встает и запинается о ногу старшего, перешагивает через них и заправляет штаны. Хосок еще долго не может заснуть.