Медиум

Тух-тух. Тух-тух. Тух-тух. Тух-тух. Удары сердца в ушах оглушали, каждый вдох получался каким-то урывочным, будто Натаниэль воровал воздух. Кроме пульса со всех сторон на него давили звуки, крики, стоны, вой, шепот, и всего этого было слишком много. Тысячи голосов взывали к нему, разрывая черепную коробку изнутри, они впитывались в кожу, в волосы, в пальцы рук зажимающие голову, в безнадежной попытке заткнуть уши. Он даже не мог понять чужие они или это его больной разум решил вконец довести его. Парень боялся открыть глаза, ведь звуки наверняка польются и через них и тогда он совершенно точно захлебнется, не выдержит напора чужой боли и ненависти. Какая-то маленькая частичка его разума, еще не обезумевшая от шквала голосов, цеплялась за реальный мир. Она передавала ему ощущения окружающей действительности — холодный метал столба, к которому он прислонился, густой маслянисты запах фастфуда из валяющегося неподалеку бумажного пакета, звонкий лай чьей-то комнатной собачки вдалеке. Этот же сгусток адекватности отчаянно сигналил Натаниэлю, что ему срочно нужно глубоко вздохнуть, успокоиться и, наконец, встать с тротуара. Парень, скорчившийся на асфальте у пустой остановки и вцепившийся руками в собственные волосы, это не просто странно, это пугающе. Запоздалый прохожий, идущий с покупками домой, вполне может вызвать полицию, подумав, что парень на земле наркоман, нуждающийся в дозе. Натаниэль, наверное, так бы и поступил в такой ситуации. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Ему нужно сдаться, дать панике полностью перекрыть все чувства, но только на несколько секунд. Это должно сработать, Натаниэль видел такое в сериале.* Пальцы разжались, выпуская спутанные пряди, голоса ударили с новой силой, заставляя ногти впиться в ладони. Дыхание еще больше участилось, Натаниэль практически не мог выдохнуть, только вдыхал, из-за чего казалось, что он всхлипывает. Раз. Рыдания громче всех. Женские, мужские, детские, все вперемешку, как единый вой страдания. Два. Ногти пропороли кожу ладоней, похоже, останутся мелкие ссадины. Пока их просто покалывает. Три. Это как разговор. Продублированный тысячекратно, но не смешивающийся в единый гул. Каждая стенающая душа, неупокоенная с миром, взывает к нему и требует или молит о прощении. Как он мог раньше их не слышать. Четыре. Дрогнули чуть влажные, от неожиданно набежавших слез, ресницы. Он хочет открыть глаза, он должен прочувствовать их всех. Он должен помочь. Сквозь веки брезжит ослепительный свет. Пять.  — Эй, блондинчик, ты тут откинуться решил? На тебя напали что ли? Звонкий голос и холодная ладонь на лбу вырвали его из полутранса, все голоса разом схлынули оставляя в ушах звенящую тишину пустой улицы. Он резко распахнул глаза, мутный от слезной жидкости мир встретил его двумя размытыми силуэтами, но, даже не вглядываясь, он с облегчением понял, что это Виктор и Линн. Проморгавшись, Натаниэль начал подниматься с земли. Боковым зрением он заметил отползающие темные тени, но быстро повернувшись в том направлении, не увидел никакого движения, только помаргивали гаснущие фонари. Вообще, окинув взглядом всю улицу, парень с удивлением отметил полное отсутствие работающего освещения, электрический свет поступал только из окон жилых домов.  — Эээээй, мы с тобой разговариваем! Это что, мать твою, было? — громко спросила Линн и в её голосе появились стальные нотки злости. Маленький кулачек больно ударил в грудь Натаниэля, и он отстранено подумал, что всего за половину суток Линн здорово освоилась в теле призрака. Парень еще раз помотал головой, приводя мысли в порядок — как объяснить то, что сам не понимаешь. Подобные состояния у него были всего несколько раз в жизни. Первый раз после смерти бабушки по отцовской линии — это единственный человек, который действительно любил его. Он тогда был еще совсем ребенком, но до сих пор помнил, как загорались радостью её глаза при виде внука и внучки. Ни у отца, ни у матери он такого не замечал.  — Я не знаю, что-то вроде панической атаки, — Натаниэль выставил руки вперед в защитном жесте, — Честно, я сам не в курсе какого хрена такое происходит. Он тут же прикусил язык, ему не стоило ругаться даже в присутствии новых друзей, слова быстро привязываются. Виктор удивленно приподнял бровь, явно настаивая на продолжении.  — Хорошо, — вздохнул Натаниэль, — Вы ведь в школе уже пришли к решению, что я экстрасенс или кто-то еще из этого же рода деятельности, да? Так вот, только что у меня был экстрасенсорный приступ, называйте как хотите. У моих способностей есть определенный диапазон… Не смотрите так, давным-давно все это изучал и проверял. Ну так вот, этот диапазон не превышает поля зрения, то есть я не могу слышать или видеть призраков из соседнего квартала. Если грубо перевести в единицы измерения, то я могу чувствовать в радиусе сорока-шестидесяти футов*. Чем дальше я от объекта, тем связь слабее. Парень на секунду затих, переводя дыхание, друзья во все глаза смотрели на него, впитывая новую информацию.  — Во время таких вот приступов площадь и сила восприятия возрастает в десятки тысяч раз. По крайней мере я так думаю, — продолжил он, — В обычном состоянии я могу слышать максимум шепоток из парка, проходя мимо ворот или отдаленный плач в помехах белого шума по радио. Если сконцентрируюсь, то восприятие усилится, но не сильно. А в моменты «панической атаки»…В такие моменты я чувствую всех. Я не берусь говорить об этом точно, но вот чем я абсолютно уверен — язык. Итальянский, испанский, английский, польский, немецкий, украинский, даже русский. Я слышал тысячу наречий и выговоров — это что-то да значит. Про визуальные нюансы даже не спрашивайте, я ни разу не открывал глаза в такие моменты. «До сегодняшнего вчера» — добавил он про себя. Он отгонял от себя эту мысль, но знал, что к ней еще придется вернуться. Этот раз отличался от других — он почти сдался. Даже не так, он почти согласился с ними, ему действительно хотелось слиться воедино с этой всеобъемлющей подноготной целого мира.  — Делааа, — пробормотала Линн и двинулась вслед за Натаниэлем, — И часто ты так? Натаниэль, старающийся не споткнуться обо что-нибудь в сумраке улицы, неопределенно пожал плечами:  — Вообще было около семи раз, — мягкий свет из окна, мимо которого они проходили, высветили его усталое лицо, и он, поморщившись, продолжил, — Хотя я не уверен — не все помню. Обычно такое случалось после сильных встрясок, эмоциональных я имею ввиду. Но пару раз точно было и просто так. Просто накрывало и все. Идущий по левую руку от него Виктор неодобрительно цокнул языком. Ему явно не нравилась эта неопределенность. Натаниэль мог его понять — слишком много свалилось на этих двоих всего за один день, сотни вопросов и практически все без ответов. Единственное чем он мог сейчас им помочь это дать хоть какую-то информацию, поэтому, собравшись с мыслями, он продолжил:  — Можете считать меня странным… Линн, не выдержав, заливисто расхохоталась. Но тут же, поймав на себе осуждающие взгляды спутников, замолкла, пробормотав что-то вроде «Странный, блять он, ага, как же».  — Так вот, — продолжил Натаниэль, — я точно не уверен, но мне кажется, во время таких вот припадков что-то резонирует мои силы, действует как, не знаю, усилитель сигнала сотовой связи или интернета что ли. Только вместо антеннок и блоков — сильные эмоции. Однажды в детстве меня почти сбила машина, пронеслась в паре миллиметров от меня, до сих пор помню тот поток жаркого воздуха с пылью, обдавшего моё лицо. Так вот после этого меня скрутило минут на двадцать, сестра была уверена, что меня зацепило бампером или колесом и это меня так плющит от боли. В чем-то она была права.  — А сейчас что? Кто-то ногу отдавил или сдачу с билета не так сдали? — подала голос Линн.  — Понятия не имею, — сухо отозвался Натаниэль, вспоминая ошарашенные, черные как смоль из-за расширившихся зрачков, глаза Кастиэля. И это была абсолютная правда.

***

Кастиэль не помнил ни как он ехал, ни как вышел на остановке. Очнулся он только на подходе к своему дому. Оказалось, что последние десять минут парень как заведенный, через каждые два шага, щелкал дешевой зажигалкой, поднося к плечу. В очередной раз крутанув колесико, он дернул рукой роняя перегревшийся пластмассовый предмет. В свете фонаря он поднес ко рту покрасневший палец, боль отрезвила, но ясности мыслям не добавила. Рациональная составляющая Кастиэля уговаривала его забыть о произошедшем, увиденное им это просто плод воображения, ему банально показалось. Может он вообще задремал стоя, все-таки игра перед поездкой была довольно напряженной, парня вполне могло срубить прямо в автобусе. Он наклонился за зажигалкой и снова поднес огонек к предплечью — абсолютно обычная рука, подкаченные мышцы, пара видимых крупных вен в локтевой ямке. Кастиэль пару раз сжал кулак, напрягая руку, мышцы перекатывались под кожей, стали видны сухожилия у запястья, но больше ничего. До дома оставалось всего пять минут быстрого шага и Кастиэлю хотелось, как никогда раньше, поскорее преодолеть это расстояния. Он мысленно похвалил себя, за то, что не поленился и погулял с Демоном перед баскетболом, перспектива шататься по темным улицам в таком состоянии совершенно не радовала. В этой темноте, лишь изредка освещаемой тусклыми фонарями, все происходящее казалось сном. Рябящая черно-зеленым гуща деревьев, склоняющихся над асфальтовой дорогой, по которой шел парень, казалась какой-то размытой. Сколько бы он в них не всматривался, четче деревья не становились, все равно оставаясь размазанными кистью сумерек. В свете высоких, уходящих в небо фонарей дело лучше не становилось. Рассеянный свет делал из всего окружающего качественные, но плоские декорации, словно Кастиэль находился на сцене городского театра, вот только все актеры куда-то подевались. Так, ныряя из тягучего марева сна на пустующую сцену и обратно он, наконец, добрался до дома. Квартира встретила парня тишиной и ленивым стуком когтей собаки по паркету. Демон, выглянув из комнаты, сонно гавкнул и снова скрылся в темном проходе — сытый и выгулянный, сейчас он просто хотел досмотреть свои собачьи сны. Кастиэль, кинув сумку с формой прямо в коридоре, направился на кухню и, не включая свет, бухнул чайник на плиту. Парень не был фанатом чаепитий, но сейчас чашка чего-нибудь горячего не помешала бы. Он бы с удовольствием выпил пива, но родители улетели в рейс буквально на днях и он еще не успел заполнить пустующий холодильник. Заварив фруктовый Липтон, который, видимо, оставила мама, Кастиэль уставился в окно. Унылый белый свет фонаря освещал кухню лишь частично, мягко высвечивая хромированный холодильник, половину стола и витиеватый хайтековский стул, купленный отцом под влиянием настроения в Икее. Парень стоял на размытой границе этого полусвета и темноты, прихлебывая обжигающий чай. Его красивое, бледное в свете фонаря лицо, выражало глубокую степень задумчивости — отстраненный взгляд серо-черных глаз, чуть нахмуренные брови, разглаженная линия губ. В стенах родной квартиры, чувство растерянности отступило, освобождая место для холодной и расчетливой логики. Все-таки здравая (или не очень) рассудительность была ему не чужда, чтобы не думали одноклассники и преподаватели, каждый день, видя горячность и несдержанность парня. Сейчас он решил со всей серьезностью подойти к вопросу, забив на абсурдность и сюрреализм произошедшего. Во-первых, он точно не спал. Парень конечно и до этого засыпал под тяжелую музыку, но только дома, и никак не стоя. Тем более в автобусе — Кастиэль не настолько устал для этого. Во-вторых, парень стукнул стаканом по стеклянной столешнице, он не принимал ничего галлюциногенного, что бы ему померещилось подобное, и подмешать ему тоже не могли. Тем более зачем. В-третьих, он вроде не сумасшедший, что бы просто так видеть гигантских фиолетовых слизняков с человеческими глазами. Кастиэля все-таки слегка передернуло от воспоминания, и он снова подхватил стакан со стола, осушив его в два глотка. Ну и, наконец, в-четвертых, Натаниэль тоже видел эту гадость на его, Кастиэля, руке. В этом парень был уверен на все сто, он помнил то выражения отвращение на лице старосты, когда он осознал за что схватился, тот взгляд полный понимания и страха. Либо это грандиозный пранк, в чем Кастиэль сомневался, ибо это было не в характере Натаниэля. Все-таки, если бы он в чем-то сильно насолил блондину, тот скорее вмазал бы ему, ну или попытался вмазать, но никак не стал бы подстраивать такую автобусную подставу. Либо это было что-то большее. Гораздо большее, чем Кастиэль может себе представить.От этой мысли все чувство защищенности слетело с него как шелуха, и, парень резко развернулся на пятках, опуская ладонь на выключатель. Кухню постепенно залил холодный свет медленно разгорающихся энергосберегающих лампочек. Кастиэль потер не привыкшие к свету глаза и глубоко вздохнул. Он не был робкого десятка, да и, по-большому счету, ему было плевать, что он нем думают окружающие, так что он просто поговорит с Натаниэлем на чистоту. Может даже немного помашет кулаками, но это как пойдет. Перед глазами встал образ испуганного старосты, держащего его за руку. Широкие зрачки больших испуганных глаз, узкий золотистый ободок радужки, короткие светлые ресницы и такие же светлые, чуть взъерошенные волосы. Память услужливо подсовывала новые детали — дернувшийся острый кадык на плавном изгибе шеи, маленькие капельки пота на лбу, трепещущие в такт дыханию ноздри и, наконец, приоткрытые, розоватые губы, то ли обветренные, то ли просто искусанные старостой. Кастиэль в некотором смущении потер шею, воспоминание ему нравилось. Неожиданно для него самого испуганный блондин показался ему действительно симпатичным. Тряхнув головой, отгоняя сомнительные мыслишки, он выключил свет и направился в спальню. Ему хотелось, что бы завтрашний день поскорее наступил и расставил все точки над «И». В эту ночь ему почти не снилось кошмаров.

***

Второй учебный день в высшей школе Свит Аморис омрачился ужасной новостью — авария на дороге унесла жизни двух новых учеников. Директриса, в черном брючном костюме и с чуть покрасневшими глазами, сообщила об этом на первом же уроке. В классе стояла ужасная духота, погода на улице била все рекорды осеннего тепла — термометр за окном упорно показывал девяносто пять градусов*. Лица учеников блестели от пота, а у некоторых и от неожиданных слёз. Никто лично не знал новеньких, но сам факт несчастного случая произошедшего с их сверстниками бил не хуже ножа под ребра. Надтреснутым голосом пожилая женщина объявила, что с этого дня и в течение недели в школе будет траур, а сегодняшние занятия сокращаются наполовину. Она еще что-то говорила про панихиду, зачитывая на память библию, но Натаниэль уже не слушал. Окинув взглядом класс — растерянные лица, шмыгающие носы, опущенные взгляды одноклассников, — он повернулся к столу, поставленному в углу класса у доски. Его видимо подготовили еще с утра, на деревянной поверхности стояли две фотографии в простеньких рамках, черные атласные ленты, перетягивающие их уголки, сверкали будто стеклянные. Кто-то уже успел положить перед фотографиями две розы, скорее всего сама мадмуазель Шермански, и Натаниэль мысленно наметил задачу сходить на перемене в цветочный магазин у остановки. Только предварительно спросить у Линн какие цветы она любит. Она кстати, вместе с Виктором, стояла около окна и недовольно поглядывала в угол. Ночь они провели у Натаниэля дома, и это было не так плохо, как он думал. До полуночи они, вместе с Амбэр и её подружками, смотрели какой-то ужастик по кабельному в гостиной. Сестра Натаниэля, понятное дело, не знала, что на её пижамной вечеринке было на пару гостей больше, чем планировалось. А после они отправились гулять по ночному городу, предупредив блондина, что бы он ждал их с распростертыми объятьями рано утром. Наверное из-за такого активного участия парочки в жизни старосты в эти два дня, он и не чувствовал особенной грусти, слушая проникновенную речь мадмуазель Шермански.  — Да все поняли, что мы сдохли! Заканчивай эти библейские речи, бабуля! — всплеснула руками Линн и, посмотрев на Натаниэля, картинно закатила глаза. Виктор одобрительно покачал головой. Блондин поджал губы, подавляя почти вырвавшийся смешок — слишком много острого черного юмора для одного утра. Краем глаза он заметил повернувшегося на него Кастиэля. Парень пепелил его взглядом уже добрые полчаса, и прекращать видимо не собирался. Умом Натаниэль понимал, что, скорее всего, это из-за его вчерашнего побега из автобуса. Кастиэль, скорее всего, хочет выяснить отношения или что-нибудь в этом духе. Но старосте настолько не хотелось придумывать какое-либо неправдоподобное оправдание («Ой, знаешь, мне просто резко захотелось выйти из автобуса практически на ходу. Нет-нет, дело не в тебе, просто я ебанутый.»), что он все время до занятий прятался в учительской. И планировал точно так же сделать на перемене, в конце концов он не обязан отчитываться перед этим красноволосым придурком. Решив все для себя, парень со спокойной душой залип на мило переругивающуюся парочку у окна. Вот только на перемене выяснилось, что мнение блондина, о том хочется ему говорить или нет, ни в коем разе не волнует Кастиэля. *Натаниэль имеет в виду правило Джека Шепарда из первого сезона Lost.*Господиисусекакялюблюэтотсериал*. *двенадцать-восемнадцать метров *Около тридцати пяти по Цельсию.