Тени на твоей стороне

Рей сидела, прислонившись к двери, прислушиваясь к растягивающейся тишине. Сбитые руки нещадно саднило, и она, сдерживаясь, чтобы ненароком не всхлипнуть, сжала их с двойной силой. Бить в дверь пришлось не так уж и долго, Кайло, стоявший по ту сторону, так и не намеревался открывать. Он запер её в комнате, принадлежащей же ему самому. Смешно? Невероятно, должно быть. А у неё на лице его сырое, пропитавшееся гнилью дыхание, и растянуть губы в глупой улыбке уже никак не получается. Сноук был трупом, и Рей вроде как с детства не боялась мертвецов. В пустынях умирали многие. Измученные обезвоживанием, недоеданием, припекающей головы жарой, они всегда валялись по одиночке: маленькие, большие, худые, толстые, полураздетые, обмотанные саваном. Рей видела много смерти, собственных ровесников даже отыскивала, чьи тела припорошил песок, и, помнится, она бежала докладывать Платту о найденном, и он кидал ей пайки. Он платил ей за смерть, несущую за собой вечное спокойствие под этим раскаленным жаром солнца. Рей и умереть не боялась. Это был круговорот жизни, который она видела своими глазами: вместо полос по воде расходился непослушными горками песок и метелил, зовя её к ним. Однажды она нашла в песке женщину и мужчину. Они выглядели ещё более живыми, чем Рей находила до этого. У них были покрасневшие, обгорелые от пота лица, но нормальный цвет их кожи ещё проглядывался через сплетения волос, прилипших к очертаниям. Они держались за руки. Рей даже назвала бы их красивыми. Она тогда спросила у Платта: как же их звали? Он над ней так расхохотался, что ей сразу стало так холодно, а в тот день было ещё жарче, чем во все прошлые. Рей приходила к ним, задумчиво садясь на колени, и воображала себе, что это её мама и папа. Они не бросили её, они хотели к ней вернуться — и так и умерли, бедные, держась за руки... Рей плакала, жалея себя, получая от этого какое-то неизвестное доселе удовольствие — оказывается, быть покинутой и утопающей в сочувствии было так приятно. Пожалел бы так её ещё кто, и открыли бы «мама» с «папой» глаза, чтобы смыть с её щек потекшую соленую воду, закатывающуюся ей в рот, которую она так жадно глотала. Фляжка её опустошилась ещё до прихода к ним, она выпила всё во время дальней дороге и теперь сидела с практически опустошенными карманами. Но быть покинутой приятно только на время, чтобы, вернувшись, кинуться в объятия. Рей как-то нехорошо стало, слёзы давились с большим напором. Она хотела, чтобы они проснулись, и коснулась маленькими пальцами щеки своей несуществующей мамы, той, которую она только наделила этим званием. Тепло ожидаемо должно было прокатиться по её кончикам, вдохнуть жар жизни в опыленные болью ресницы — Рей гладила её по скуле и, не отрываясь, смотрела на глаза, ожидая, когда они распахнутся. Потом она разбудит и папу. Всё было так и будет, думала Рей, пока неожиданный здесь мороз стал больно врезаться ей под ногти. Рей перебежала пальцами на отца, но и тот был ещё холоднее. Они умерли, наконец поняла она, и больше не проснутся. Её мать и отец, её пропитанные горечью сумасшедшие фантазии одинокого ребенка, что не слеп и видит — у многих была семья, но только не у неё. А они оставили её и не вернутся, как бы она того не просила. Рей, задыхаясь в рыданиях, ткнула чужую женщину в плечо, и та покачнулась, а губы у неё всё так же были безобразно открыты, как шея лежавшего рядом мужчины. Они были ужасны. Она кричала. Никто не слышит девочек в пустыне, особенно тех маленьких, визжащих, что порой гибнут под песчаными бурями — Рей помнит, она находила и таких. Говорят, они умирают быстрее всего. В тот день она сказала Платту, что больше не будет сообщать ему о мертвецах. — Что, неблагодарная работенка? — злобно рассмеялся тот. — Заметь, у тебя убавится пайков. Она на это только промолчала и ушла, растирая болевшие глаза. Иногда ей нравилось думать, что Ункар был одним из тех, кто жалел её, платя пайки за каких-то бесполезных мертвецов. Бесполезных до того момента, пока она не увидела, как у заставы Ниима люди в черных обносках не обчищают такие же трупы. Как Рей потом узнала, некоторые смельчаки пытались сбежать с Джакку, набивая себе одежду такой бесполезной дребеденью, а иногда и очень даже ценным находками. В их карманах было столько всего, а Рей не догадывалась, что её так использовали. В тот момент, когда она об этом узнала, она раз и навсегда перестала нуждаться в чужой жалости, потому что за ней всегда скрывалась что-то ещё. Рей не нужно было больше сострадание, родители и малочисленные пайки за найденные трупы, а ещё Рей не боялась мертвецов. Но только тех, что не умеют разговаривать. Сноук в её памяти снова безобразно открывает рот, а Кайло стоит тенью за его спиной. Он тоже готовится умереть. Рей пытается призвать его в своем разуме, прорвать заслон в Силе, чтобы найти для себя ответ, объясняющий всё, но он не дается. Кайло по ту сторону двери, во весь рост прильнув к железу. Это он должен подчинить её себе, а не она его, только нервы ни к черту: всё тело изломало в невольных судорогах, и он с трудом держался, чтобы сопротивляться ей. Надо дойти до санчасти и дать медицинским дроидам облепить себя около белой большой койки, безвольно валяясь на простынях и глядя в потолок. «Она способная, очень способная». Он цеплялся рукой за плечо. Меч Рей, уже не так, как прежде, жегший ему ладонь, отлетел куда-то в сторону, а его собственный был убран за пояс. Последний раз, когда они говорили со Сноуком о способности, ещё тогда, когда его мысли тяжелыми указами зависали в голове, был тем разом, когда он видел труп Ареса. «Да, Верховный лидер». Боялся ли Кайло мертвецов? Жутко. Это сейчас прах его врагов хранился пеплом под шлемом дедушки, а тогда он был готов сойти с ума от одного вида ввалившихся глаз, что уже никогда не посмотрят на него, и волос, ставшими похожими на иссохшую траву. Тогда голос стал сильнее. Он назвал это... искушением, осторожно подбирая слова к раненому смертью друга ребенку и так же осторожно внушая ему, что друг тот был непримиримым врагом. «Мастер Люк всегда хорошо относился к Аресу. Ты замечал это?». Кайло побрел по комнате, открывая входную дверь. «Нет. Не замечал». А ещё он не был Верховным лидером и Сноуком не был. Просто голос в твоей голове, он бывает у каждого из нас. Так говорил он. «И твои родители любили его. Больше, чем тебя самого». Санчасть, санчасть... Штурмовики мелькали перед ним, кружа голову, пальцы тонули в крови. «Они ведь все были правы. Ты монстр. Ты убил его». Единственный раз, когда он по-настоящему плакал, уже повзрослев, и слёзы эти вдруг превратили искушение в страсть, подпитываемую нелицеприятными сценами, вызываемыми Сноуком у него в голове, и из сомнений, страха и боли родился грех. Кайло поверил в то, что убил его. Когда со всех сторон внушают одно и то же, и даже взгляды родных, которым ты когда-то верил, превращаются в «дважды два — пять», ты поверишь во что угодно, чтобы хоть немного приблизиться к ним, а на самом деле — чтобы оттолкнуть их от себя раз и навсегда. В глазах потемнело, а шепот в ушах ему всё твердил, что благодаря вере можно сделать всё что угодно. Дроиды вокруг него заверещали, запиликали, считывая показатели его здоровья. Кайло знал, что любого человека можно сломать. Манипуляции Верховного лидера были так аккуратны и таковы, что сам Кайло не ощущал себя сломленным. Мерзость к трупам прошла, а ноющие раны были даже приятны. Никто из этих детей, для него Рей и Кайло всё равно что дети, не понимал вполне механизмов внушения. Кайло был слаб изначально, у Рей только зарождалась боль внутри — впрочем, даже убитый республиканец, кажущийся мелочью, перерастал в её глазах во что-то большее, чем просто образ, который пришлось погубить во имя чего-то непомерно важного. Сноук посылал ей отрывки, вытащенные из её же воспоминаний. Коричневые зрачки, зеленая жижа, тошнотворный запах. Кайло опустился на койку без чувств, не успев и на потолок взглянуть — тот потонул во мраке и мгновенной боли, прошедшейся импульсом где-то вне плеча. Он скривился. Странно. Рей лежала на полу, царапая ладони об пол. Смерть была близка.

***

Хакс был всего лишь пешкой. Все они, на этой шахматной доске, превращались в чудесным образом изогнутые фигуры, и костлявые пальцы вели их по белым и черным квадратам, заставляя пешек думать, что очередной шаг продиктован их же холодным, расчетливым разумом, а не тающим подсознанием в руках Сноука. Когда Кайло ушел, Сноук переставил пешку на ещё один квадрат, а пешка, кажется, была тому только рада — встала на месте как влитая и не покачнулась, довольная своим удачным ходом, который и не сделать бы ей, если бы не руки, невидимо зависнувшие над ними всеми. Других ещё только предстояло этому научить, генерал Хакс же был понятливым и уважаемым человеком со стороны Верховного лидера. Страсть иного рода, не падшего джедая, а страсть к Первому ордену, восхитительная степень переносимости жестокости и использование её в нужных, а иногда даже не в очень-то нужных моментах — все эти качества порой ставили генерала даже выше, чем магистра. Страсть Хакса была устойчива, без оглядывающегося на прошлое сомнение, и тем она была бесконечно хороша. А ещё его мысли были прямо настоящим кладом сокровищ. Наполненные предвкушением делать всё во славу ордена, они доходили до приятно абсурдного исступления. Хакс, нужно отдать ему должное, иногда вскрывал такие идеи, которые и Сноуку бы в голову не пришли. Но благодаря их повелительному (ясно, с чьей стороны) сотрудничеству получались заслуживающие самой лучшей похвалы комбинации. Они были схожи в своем презрении ко всем остальным и, видимо, потому так отлично понимали друг друга — если бы Верховный лидер умел ухмыляться, он непременно бы ухмыльнулся, но пока он вел ногтями по подлокотнику трона, вырисовывая круги. Круги на воде. Ходы в новой шахматной партии. Хакс ненавидел Рей, как ненавидел он и Республику, снаружи выказывая знакомое презрение, а внутри тая ничем не запятнанную ненависть. Это не та, из которой выходит что-то ещё. Это ненависть фанатика к врагам, становящимися вполне ясной личностью — сначала начинаем с размера галактики, переходим к планетам и звездным системам, заключенным там народам, которым подобает быть погребенными под общей могилой, так и не сделанной для них, ведь всё превращается в пепел, и в заключение останавливаемся на человеке. Отдельно взятом человеке, наделенным всеми теми отрицательными качествами врага, которого обычно злостно описывают агитационные плакаты, призывающие на войну. Вот именно поэтому это никак нельзя было назвать тактикой, как веровал генерал. Сноук видел страсть. Тактика, наполненная только умом, не поддается дрессировке, а страсть невероятно уязвима. Но в этот раз Верховному лидеру даже не пришлось чем-то управлять — Хакс был до того предан ордену, что понимал, как нужно объяснять свои планы перед Сноуком. Это не обращение с военными, требующее дисциплины и официального языка, это — Сноук, перед которым склонялись тысячи, и он начал и закончил на одной и той же ноте, и в сдержанном безумии этом прокрадывалось вдохновение. Хакс выложил ему план. План о Рей.

***

Смерть, чье плечо было перебинтовано, лежала за её спиной. У смерти этой было имя. Рей больше не допустит высказать его вслух и не разрешит в мыслях. Она зажмурила глаза, прокашлялась, сильнее вдавливая голову в подушку. В подушку... Рей лежала на кровати, тогда как она прекрасно помнит себя на полу, и она мотала головой и повторяла, что встанет, сейчас же встанет. Нет, сердце у неё не екнуло и не забилось сильней — именно в этот момент, накрытая одеялом, она перестала его чувствовать. Смерть за её спиной спала, тяжело дыша.