Тени на твоей стороне

Она шумно втянула воздух. Глаза защипало от столь яркого солнца после кромешной тьмы багажа, и Шева с трудом сощурилась. Казалось, ей даже кожу жгло в районе приоткрытой шеи. Если не он убьет её, то эта жаркая планета — точно. Кстати, о планете, Шева понятия не имела, где они. Последнее, что отпечаталось у неё в памяти, это то, как она выходит из тренировочной, и грубая рука накрывает ей рот. Храм большой, акустика — чудесная. Если крикнуть, то эхо донесется даже до статуй, установленных в главном зале. Но проблема в том, что Шева больше не могла крикнуть. Сдавленное мычание, ещё одна дверь в тайном выходе, и когда Соло принуждает её выбраться наружу, она оказывается вместе с ним в пустоте окружившего их дождя. Он заставляет сделать её ещё шаг, не отнимая руки. Шева не борется — не может. Бен подталкивает её, уперев выключенный меч в спину. И когда рук уже нету, она оглядывается, желая разразиться криком и расспросами, но обнаруживает, что храм уже бесконечно далеко. Просто точка на горизонте. Он связывает её моментально, не давая опомниться, снова грубо затыкает рот. Дверь захлопывается, когда он отпихивает её ноги к краю. Шева молчит, усиленно дыша носом: ей вдруг становится до невыносимого страшно, что она сейчас задохнется. Она напряженно черпает воздух, пытаясь понять, что теперь с нею будет. Это был обычный день из ещё такого же набора, который не предзнаменовался ничем. Все галактические суеверия, которые можно было подмести под этот день, просто не произошли. Ни один из них. Даже Сила не послала никому из них те мистические видения, о каких предупреждают старцы. Ни единого намека. Все они жили ещё одним днем, надеясь на то, что таким же будет и следующий. Никто не сказал им бежать: Люк ведь защитит их. Он знает, что делает, и не оставит в их рядах потенциального убийцу — взрослым нужно верить. Безоговорочно. Пускай вокруг уже не первый год шли недетские разговоры, и Шева особо не поддерживала их, один раз только согласившись с кем-то, что произошедшее с Аресом — не случайность. Она дружила с Аресом. Когда-то давно и с самим Беном, пока он не стал всё более замкнутым в себе. Когда он стал другим? Она вглядывается в него теперь, нынешнего, смотрит, как он ей развязывает ноги, позволяя идти, но не руки, и ей хочется спросить, выплюнув ему в лицо каждое из слов: «Ты убил их всех до единого, Бен?». А не развязанные руки уже трясутся. Так страшно — не знать наверняка. А может, они живы, и всё это какой-то отдельный план. Ей так отчаянно хочется верить в последнее. — Они мертвы? Вопрос слетает раньше, прежде чем она успеет подумать. Она встречается с ним взглядом — пустота, которую она видит, пугает больше, чем можно было бы предположить. Но её изнанка виднеется лишь секунду, пока всё не покрывает злость. Он не находит нужным отвечать на её вопрос, заставляя гадать, стоит ли ей жить самой — ведь если они все мертвы... Она вообще не должна помогать ему в чем бы то ни было. И лучше умереть так, чем с вечным позором жить. Но Шева решает выждать, узнать хотя бы, что от неё требуется, ведь конечный выбор всё равно остается за ней: умереть или поспособствовать ему. Бен не сможет заставить её. И так неуместно в запятнанных кадрах появляется Рей — маленькая одинокая девочка, к которой он привязался. Все они скептически относились к их союзу, впрочем, не спеша спасти девчонку, словно выжидая, когда он прикончит и её, совершенно случайно. Всё это было проникнуто некоторым цинизмом, но справедливости ради стоит заметить, что Рей и не подпускала к себе никого из них и, помимо всего, она так же была под присмотром Люка. Они однажды уже пытались выйти с ней на контакт, понять, точно ли Рей в безопасности, но, судя по каждой из её реакций, она была бы не прочь убежать от них с визгом. Тогда было единогласно решено, что Бен успел промыть ей мозги насчет них, всех них, учеников Люка, выставив злодеями, а себя — святым. Несмотря на то, что ничего из этого на самом деле не было в реальности, они не переставали так думать, старательно наблюдая, в какой же из моментов Бен сломается, где проколется, показав свои истинные намерения насчет Рей. Они ждали. И всё было донельзя невинно. Рей продолжала безмерно любить Бена, и её маленькая жизнь не оборвалась. Никто из них не понимал происходящего, а насчет его любви к ней ручаться не могли, но что-то определенно ему несвойственное замечали. Убийца, которым он был провозглашен два года назад, в нем проглядывался всё меньше. Но всё же это случилось, и то, чего боялась не только Шева, произошло. Это был точно голос Рей, когда Бен снова зашел в корабль, и убита ли она теперь точно так же? Что с ней? Именно эта девочка, которая слышала её бесполезные мычания, была так близка к тому, чтобы наконец открыть себе всю правду — в тот момент, когда они были одни в корабле, она даже услышала, как Рей осторожно подошла и прислушалась. Ничего не сделала. И тогда они обе выкопали себе по могиле — маленькая странная девочка, зря она так доверяла ему. Не стоило повторять ошибок Ареса. Она хотела спросить и про неё, но вовремя одернула себя: на вопрос о Рей он тем более не ответит. Ей стоило лишь встать, с трудом удерживая баланс, и пойти за ним. Сбежать? Нет, не теперь, когда они одни, где один шаг не в ту сторону компенсируется ей его силой или, что менее заманчиво, убийством. Жара палила нещадно, затуманивая головокружением страх. Мертвы? Живы? И что случилось с Люком Скайуокером? Дано ли ей умереть сегодня? А песок крыл, непоколебимый Бен шел — когда всё пошло не так? Когда? Достучаться в эту могучую спину не удавалось. Время не давало ей ответов. Время молчало.

***

Они ещё не приходят к точке назначения, но Бен резко останавливается и заставляет то же самое сделать Шеву. Она размышляет, почему же они не долетели сюда на корабле? Вероятно, нервы. Когда Бен оборачивается на неё, она замечает в нем какую-то не очень хорошую поспешность. — Мы уже близко, — скороговоркой выдает он, мимолетом оглядев её, убеждаясь, что она ещё не готова умереть на месте. — И ты должна знать, что сделаешь. Ты сотрешь память Рей. Шева удивленно распахивает глаза. — Рей? Она жива? — даже приглушенность её осторожного голоса не заставляет его удержаться от раздражения, готового перерасти в гнев. Что ж, Бен часто заводился с пол-оборота, хоть мог и говорить по-прежнему ясно, но в глазах уже зрел крупицами мрак. Она знала это. — Конечно, она жива, — нетерпеливо, как оскорбленный, отвечает Кайло. — Или ты думаешь, что я убил бы её? Шева молчит. Она не собирается спорить. Он противно кривит губы. Кайло обещает себе, что это последний день, в котором он, Бен, вспомнит об Аресе — об растворяющемся призраке. Прошлое проносится около них режущими отрывками, около людей, которые видят пропасть в их общей памяти — и Шева не пытается достигнуть его, да и Бен, с его стороны, тоже. Они смотрят на друг друга с концов разных планет, и не три шага сейчас между ними. Миллионы несказанных слов и обвинений проносятся между этими то ли детьми, то ли уже нет, и у каждого — своя правда. Шева не плачет. Желание жить и узнать, что произошло, не дают ей разразиться слезами. А ведь когда сообщили о смерти Ареса, никто не плакал тоже. Это уже потом: витающие подозрения, напряжение. Долгое время об этом не говорили прямо. Но однажды, когда Люк ушел и оставил их в кружке теней один, она помнит, как кто-то поднялся и, указав прямо на Бена, то ли прошептал, то ли прокричал: «Убийца», и как этот кто-то хотел разразиться тирадой, что ему здесь не место. Она помнит, как на минуту всё замерло, а затем поднялся разъяренно Бен — все они боялись, что он их сейчас раздерет в клочья, но как один человек мог сделать такое? Разве что монстр. Монстр мог. Этому не случилось продолжения, потому что их остановил Люк. Такой переполох тогда произошел, а чуть позднее, вечером, Люк созвал их всех, но только не Бена, он строго-настрого говорил им, что это не дело, что Бен не убивал никого. Но всё уже случилось само собой. Дети перестали всецело доверять взрослому, который хмуро стал замалчивать всё. Они понимали, что знают о Бене куда больше, чем может знать даже Люк, потому что он рос вместе с ними, они в курсе всех его повадок и неутомимого желания уйти от всего мира, когда наконец случилось что-то непоправимое. И Шева, стоявшая по ту сторону баррикад, где был один только Бен против всех, даже сейчас не могла отыскать в себе стопроцентной ненависти — словно до сих пор сомнения остались. Она же не знала точно, что произошло. Никто из них не знал. Но людям всегда нужны теории и их подтверждения, особенно, когда это могло коснуться каждого из них. Проще было объяснить для себя всё тем, что казалось более очевидным, чем колебаться, не делить на черное и белое. В этом не было их вины. Они ведь тоже боялись и вместе с тем понемногу ненавидели. А как нужно относиться к человеку, который, с наибольшей вероятностью, был тем, кто убил одного из вас? Вашего друга, вашего соратника, просто человека, чье лицо вы видели почти каждый день. И если учесть то, что все замечали их непохожесть, разлом между ними, который должен был сломать одного из них рано или поздно, всё это становилось ещё более страшным и пророческим. Как в такое не поверишь? Лишь сейчас, смотря в его изможденное лицо, Шева впервые за долгое время сомневалась. Она и не замечала, как он повзрослел за эти быстрые годы, как выделился среди них — не белым вороном, нет. Ослепительно-черным. Его глаза, около которых обозначались наброски для морщин, видели куда больше, чем вообще могла вместить в себя юность. — Ты полагаешь, что я... Как только Шева осмелилась заговорить, её тут же сбили с пути. — Никогда не стирала память, — жестко закончил он за неё. — Я знаю. Но так же мы оба помним то, как тогда всё чуть не дошло до пытки разума. С Паллантом. Помнишь? Шева дернулась назад. Она удивленно приоткрыла рот, собираясь возразить, шокированная от того, что он до сих пор помнит тот случай. — Ты сильна в этом, — Бен внимательно сощурил на неё глаза. — Так что не пытайся. То, что сейчас ты считаешь иначе, ничего не значит. Ты попробуешь. И у тебя получится. Это можно было бы назвать даже мотивированной похвалой, если бы над всем этим не висела вполне ясная угроза смерти. — Зачем? — кратко выдала она единственное, что ей ещё было позволено. — Потому что Рей останется здесь. Навсегда, — тяжело сглотнул Кайло. — Она не должна ничего помнить о своей прошлой жизни, о вас, о Люке, о... обо мне. — И она не будет знать, что обладает Силой? — Да. Шева заглянула ему за плечо. Самое время задать тот же вопрос. — Так ты убил их? — пустой взгляд уперся в никуда. — Когда я отпущу тебя живой после выполнения твоей части, ты сама всё увидишь. Вероятно, они живы, — соврал он, не поморщившись. Он не будет говорит ей ни да, ни нет, потому что так будет намного правдоподобнее. Пусть уже представляет себе, как всё вышло. Пусть верит в лучшее. Людям, перед которыми ставишь выбор жизни или смерти, лучше верить в лучшее. — Но Рей останется здесь. Почему — тебя не должно волновать. Если хочешь жить и ещё увидеть их, просто делай так, как я говорю. Она снова перевела взгляд на него. — А если не выполню? Кайло нетерпеливо передернул плечами. — Разве это не очевидно? Ветер не мог перебить их, его здесь не было. В этом застрявшем зное каждая игла входила преднамеренно глубоко — и даже если поморщиться, боль не уйдет. А пот, возможно, пойдет сильнее. Шева должна пожертвовать девочкой. А дальше что? Он мог и обманывать её — все могли бы быть мертвы, и если так, то она должна пойти вслед за ними. А если нет... Ещё оставался Люк. И где-то в глубине мыслей, упорно отгоняемое, было обычное желание жить той же шестнадцатилетней девочки, не ученицы Люка, не той, которая чуть не довела Палланта до конечной точки. Вне зависимости от того, были ли они живы или нет, её желание росло с каждым таким задыхающимся вдохом, и Шева знала, что всё из этого неправильно. Не так, как бы поступил джедай, которым их учил быть Люк, и уметь делать правильный выбор. Она могла бы попытаться спасти Рей, но будет ли тогда жить она сама? Единственная прелесть заключалась в том, что пока они шли, любой из выборов был возможен. Дюны поднимались выше, а ту букашку, поднимающуюся сквозь ворох песков, можно было как задавить, так и нет. Цветок, что растет в пустыне из последних сил, может сорвать девочка Рей, а может оставить гнить. Шева могла бы быть героем. Подлецом. А ещё она могла бы просто жить. Они слышат вой стальноклювов, которые не думают о выборе — раздирают неудачно попавшихся им существ за считанные минуты, и идут дальше, не поколебавшись. Ещё один из выборов сделан. Они не свернули на другую тропу, где можно было превратиться в ошметки и избавиться от любого метания ума. Шева и Бен остались жить. Только кто сказал, что это легче?

***

Рей зачарованно смотрела на песочные часы. Она не придала особого значения, когда ей сказали идти, и она пошла в окружении головорезов и Платта, на компанию которых оглядывались все рабы. — А Бен нас не потеряет? — испуганно спросила она, пытаясь заглянуть в лицо хоть к одному. Ей не ответили. Тот ужасный ворчун, вроде как звавшийся Ункаром, что-то пробурчал из своего вдавленного рта, из-за чего на его шее стянулось ещё больше морщин, но Рей ничего не поняла. Спрашивать второй раз было не в её привычке. Ей оставалось следить за сосудом, из колбы которого в другую утекал песок — то есть время. Этого драгоценного, ненавистного ей времени становилось всё меньше. Рей начинала нервничать. Но Бен должен был вернуться. Он обещал ей. Он никогда не врал на самом деле. Что-то недоговаривал, но не врал. Ведь когда-то он обещал вместе с ней слетать на планету, и вот, пожалуйста, Рей на ней. Без него пока что — и совсем не так, как она себе представляла, не в страхе и в смятении, и всё же это что-то значило. Они вышли на открытое пространство пустыни, и все существа с их суетой куда-то исчезли. Рей заметила, что и количество головорезов постепенно уменьшалось. Несмотря на жару, мурашки отсчитали ей дрожь по позвонку: она не понимала, что происходит. Она бы спросила, где Бен, но головорез с песочными часами, этот человек без лица, всё ещё стоял перед ней. За спиной раздался приказ стоять, и она остановилась. Песчинки текли по стеклу, золотистым марая её надежду, всю истрепанную, в ранах и ожогах. «Если тебе будет грустно, просто вспомни меня». — Бен, а мы отправимся на Мон Кала? Рей тыкает в справочник на протертое место в странице, на котором прорисован невероятных размеров Дом Один, а под ним планета изготовителя. — Чтобы ты точно объелась там каламарианских водорослей и заработала себе аллергию? — спрашивает он со смехом. Рей не обижается, смеясь вместе с ним, и поднимает тяжелую увесистую тяжелую книгу. — Альянс повстанцев! — восхищенно выдает она, заинтересованно хмурясь и напрягая зрение. — Бен, а тут что написано? Бен задевает её плечом, подкатывая на своем стуле и заглядывая в книгу. — 1300 метров. — Такой огромный? — восхищение в её голосе не перестает нарастать. — Покаталась бы? — спрашивает он с той же ухмылкой. Рей уже представляет, как они в оранжевых комбинезонах и белых жилетах взбегают на корабль под рев толпы, и как все желают им удачи. — Да, — только и отвечает она, зачарованно глядя на испещренный огоньками звездный крейсер в черном космосе. Но это не помогает. Она вспоминает Бена — и ей дико страшно, что он больше не вернется, несмотря на то, что он обещал. Когда она оглядывается ещё раз, песочных часов уже нет. Неподалеку от неё Ункар Платт, а вдали идет Бен. Она бежит опрометью, ничего не видя больше, пока не влетает в него. — Бен! Его руки хватают её в ответ, и она наконец-то чувствует облегчение. Хватая его за свисающую робу, она убеждается, что он рядом и больше никуда не денется. Её Бен, только её — детские руки вжимают собственничество и не молят больше, а прямо говорят остаться. Они ещё должны слетать на Мон Кала, объесться конфетами, прокатиться над миром в Тысячелетнем Соколе, поймать и открыть голокроны, а ещё узнать, из чего делается счастье, — Бен говорил, что расскажет ей. — Где ты был? — сбивчиво выдает она, почти задыхаясь и хрипя, не выдерживая всего, что ей хочется сказать ему. Он привычно наклоняется, чтобы сравняться ростом, берет её лицо в свои похолодевшие ладони, и Рей не успевает отстраниться или испугаться. Он чуть сжимает её щеки и виски, не давая повернуться. Ей и говорить становится тяжело — Бен выглядит... не так, как она ожидала. Лицо в родинках поцарапано песком и задето грязью, а глаза — точно как тяжелые, налившиеся влагой. Она хочет пить. Во рту пересохло, нельзя сказать ни слова. — Смотри на меня, Рей, — ничего не объясняя, просит он и вжимает горячий поцелуй ей в лоб. Она прикрывать глаза. — Я хочу пить, Бен, — заплетающимся языком твердит она, видя перед собой его открытую шею. Он как-то непонятно смеется в ответ, прижимая её сильней. Рей не понимает. Бен снова подхватывает, обнимает, и ей то темно, то светло. В его руках она податливая и легкая, смотрящая на него, как он того и просит. Она рада, когда он подносит к её губам фляжку, и она сначала давится неожиданным глотком свежей воды; вода течет по подбородку — Бен заботливо утирает рукой капли и осторожно придерживает фляжку. Рей жадно пьет: в его объятиях нет времени и потребности торопиться. Ей не нравится, когда она слышит какие-то далекие звуки со стороны, но не может (Бен крепко держит) и не хочет обернуться. Продолжает пить. А люди уже кричат, что-то громко кричат, и Ункар ворчит опять. — Что ты с ней делаешь? — кричит Шева, сдерживаемая головорезом, не способная вырваться и остановить всё это. — Отпусти её! Для Рей различим только голос Бена, который выдает сдержанное «Заткнись», холодком пробегающее и по самой Рей, но она ведь знает — это не ей. Бен с ней никогда так не разговаривал. — Рей, Рей, ты слышишь меня? — кричит всё тот же голос, и Рей уже надо бы обернуться, ведь вода из фляжки вся испита, а её зовут. Бен не дает ей повернуть голову, вытаскивая фляжку и той же рукой давя на маленькую шею, не позволяя повернуться. — Кто это кричит, Бен? — спрашивает она, хмурясь и видя, как у Бена текут слёзы — совершенно беззвучно и мало, как вызванные слишком ярким солнцем. Она дотрагивается до его щеки и стирает одну из капель, и ей самой вдруг хочется разрыдаться. Наконец она понимает, что случилось что-то ужасное. — Бен? — Рей стирает ещё одну и начинает хныкать — до боли невыразимо то ощущение беспомощности, когда ничего не понимаешь и хочешь стереть эти слёзы, но они всё льются, а пухлые губы Бена дрожат. Её лицо искажается вслед за ним как повторяемая маска, она выдавливает из себя слова: — Что случилось, Бен? Он утирает своей огромной рукой лицо, так не сочетающейся со всем, что было сейчас, и испытующе, грустно и нежно одновременно, глядит на неё в упор. — Я люблю тебя, Рей, — говорит он с трудом этими губами, что толком не раскрываются сейчас, не тянутся в кривой ухмылке. Она плачет вслед за ним сотрясающими приступами: качается на руках толчками, задыхается от слёз. Она любит его тоже, куда больше, чем могла бы сказать, но почему он говорит это сейчас? От этого веет болью, от которой ей страшно и темно, будто бы она, слепая, идет по неизвестному пути, и нигде нет ориентиров. — Я вернусь за тобой, солнышко, — снова обещает он что-то ещё из бесконечной лжи и целует её в соленую от слёз щеку, стирает эти следы. Не потому, что он правда верит, что вернется. Ему надо что-то сказать, чтобы было не так мучительно больно — ни ей, ни ему. Она просто хочет, чтобы он её не отпускал — разве это так сложно? Рыдания втаптывают её собственное «я» ещё глубже, и она цепляется за Бена, больно дерет его — останься. Ты нужен мне — сухими пальцами за шею, за лицо, тающими зелеными глазами, затопленный лес в этой закрученной радужке, где около самого затягивающего зрачка обрамление солнца, которое слепит и заставляет поморщиться от столь яркого света и прищурить глаза, чтобы в следующий миг разразиться тяжестью слёз. Солнце дарит тепло, но если посмотришь на него — оно убьет тебя, расплавит до всей твоей жалкой корки, заставит сгорать ещё миллионы лет. Рей — его солнце. Он ставит её на песок, где опять суматоха, крики, но она видит и слышит лишь ускользающего Бена, снова уходящего, и ей так вечно смотреть на него, неспособной заставить вернуться. Но в этот раз — навсегда. Больше не будет ещё раз подаренного самолета, ещё одного полета ввысь, его кружащих рук, но она не может поверить, продолжая бежать вслед за ним. Это Бен! преследовало бы его ночами. Бен! Смотри, что я сделала, Бен! Вернись, Бен! Веселое, радостное, веское — как ещё один луч, пронзающий небо. Вместо кучкующихся облаков он впился куда-то ему в зазоры грудной клетки, исчертил ребра, и даже когда он забудет, он почувствует боль в груди и не поймет отчего. Сердце его станет осыпаться — или то, что у него там вместо него. Она уже не видела его, бросаясь в истерику. Он был в тени. На её стороне.

***

Рей не помнит, кто её родители и почему они оставили её одну. Родители — так она считала всю свою жизнь, потому что кто бы мог быть ещё на их месте? В её детской жизни всегда были эфемерные мама с папой. Даже корабли на кладбище, которые стали для Рей способом жить, если не выживать, имели историю — республиканские, имперские, все они пали в одной битве на Джакку. Одна Рей не имела за собой ничего, кроме вязкого, смутного воспоминания. Она пыталась расспросить об этом Ункара — он либо пожимал плечами, либо пытался подбить её на более сомнительные мероприятия по добыванию чего-нибудь поинтереснее, например, песчаного бурильщика, которого Платт хотел продать подороже жуткому коллекционеру или человеку без хватки острых ощущений, но с острыми намерениями. Теперь она начала вспоминать. Чистый лист перевернули на обратную сторону — смутно видневшиеся буквы становились ясными как занимающийся день на Джакку. Она могла прочесть, увидеть, что было скрыто раньше и так часто занимало её ум. Ничего сверхъестественного. Она не помнит, куда ушел Бен, за её спиной — лишь шипение зажегшегося меча и подлетающая к ней девушка, больно сжимающая её виски, прокалывающая их своими ногтями. Кто ты? Я тебя знаю? Двойное дежавю. Она думала об этом, когда спустя 14 лет встретила её на Эч-То, ещё незнакомую ей тви'лечку, и всё та же испуганность, как и в 5, как и в 19 лет. Желание убежать. — Прости меня. Это было почти безболезненно и быстро. Всё, что она оставила ей, лишь имя и чувство того, что кто-то за ней должен был вернуться. Бен не мог проверить всего, им обоим надо было бежать, пока они окончательно не сломали голову пятилетней потерянной девочке. Но если бы он узнал, он бы заставил Шеву стереть и это. Шева не могла лишить её всего. Она решила оставить ей надежду и подсказку. Откуда она могла догадываться, что это превратится в сильнейшую боль, как недолеченная болезнь, дыра в памяти, что не заглушить ни одним лекарством, кроме одного? Слишком страшно тогда было, чтобы думать о чем-то ещё, кроме как убежать, спастись, спасти девчонку, ведь он сделает с ней что-то страшное, с ней случится непоправимое, живы они или нет, никто не сможет её защитить, кроме него самого. И, смешно ли, но он защищает её сам от себя. Наконец он сделал хоть что-то правильное. Прости меня, Рей. Все эти 19 лет, полные ожидания. Черточки на стене — если бы они только видели, сколько она выцарапала их. Ведь в её голове навсегда остался тот единственный правдивый образ из прошлого — чистое небо и улетающий корабль. Лицо Бена переходит в лицо Кайло, взрослеет, ярче родинки, тусклее взгляд — малейшее узнавание... «Это ты». Он выполнил обещание.

Я вернусь, солнышко.