Тени на твоей стороне

— Продолжайте искать! Сопротивление, ворвавшееся в храм, озадаченно находит пустоту. Ни следов, ни тел под обломками. Ничего из того, за чем они так спешили под командованием генерала. Люк, явившийся лично, на которого смотрят как на божество, спустившееся с хорошо известных им картин, проходит мимо так, что все замечают его хмурость. Всё было просчитано. Оставивший после себя зацепки орден Рен, найденный Скайуокером и спрятанный артефакт в храме — и Рей, которую они должны были не только спасти, но и забрать с собой. Она поддерживала связь с ним всё время, ни разу не выдавая ни обеспокоенности, ни торопливости. Стойкое терпение и драгоценное время. Он бы понял, если бы под влиянием Кайло она сломалась, не сообщала ему ничего, как заправская шпионка, выбросив коммуникатор в ближайшую мусорку базы Первого ордена. Но она этого не сделала. Всё было в порядке — до самого конца. Он доверял ей, хотел показать, что не утаивает ничего больше — вот почему он показал ей это всё именно тогда, иначе бы она не согласилась, и у них бы даже не было возможности её спасти. Сейчас же она была — и с грохотом провалилась среди всего хлама. Люк даже не знает, что здесь случилось на самом деле: предательство? Случайность? Но борьба была, предопределенная вечная борьба. Шева встала рядом с Учителем, задумчиво смотря на следы крови, оставленные на обломках. И пропавший голокрон — перерой они тут всё, его уже не найти. Она поправила свою механическую лекку, не чувствуя ничего: ни потери, ни раны в Силе. Когда-то удар Бена в том переулке, ещё до станции К-5, лишил её возможности обучаться хоть сколько-нибудь. Она осталась в застывшим во времени сосудом, хранящим тайны и секреты, а теперь почувствовала себя донельзя опустошенной, бесполезной — короткая оглядка на Учителя. Это она тогда чуть не сорвала весь план с голокроном, побежав за Рей следом — сейчас они не могут понять, что из этого было бы правильно. Когда Рей прилетела первый раз на Эч-То, Шева была на базе Сопротивления. Люк не хотел травмировать её сразу, выжидал подходящего случая, порой думал, что ей и вовсе этого знать не стоит, а Шева желала узнать её. Она выжидала, смотря на ту девочку, что однажды пробежала около неё, совсем мельком — и она так выросла. В тот раз она улетела на Джакку. Больше её с тех пор никто не видел. И Люк окончательно понял, что не существует подходящего случая для того, чтобы узнать правду. Правда на то и правда — какая бы она ни была, её надо узнать. Они ещё раз горестно научились этому вместе с Леей. Бен был утерян. У них оставалась Рей — не дочь им и не враг, но та, которая всегда ждала и верила. Он узнал её тогда. Не найденный вновь меч поразил его, а её глаза, вытянувшийся рост — потерянные брошенные дети всегда вырастают быстро. Так было и с Беном. Он полагал, что она умерла вместе с ними, и мотылек памяти, один из многих, носил имя Рей. Как лучик солнца, как надежда — единственная надежда, оставшаяся у них. Она же стала и убийственной. Они не раз уже всей базой проклинали ту сказку, в которой девчонка всё равно невольно тянется к чудищу, прикинувшемся мальчиком, юношей, мужчиной — им пришлось горько поплатиться за ту ошибку, допущенную ею. В тот момент, когда они через столько времени встретились, снова на Эч-То, Люк подумал, что это единственный шанс и что забрать её у них нет никакой возможности, Сопротивление не подоспеет так скоро, а орден догонит и даже перегонит их, отобрав то, что желает их магистр. Но где-то, позади всего, были не только расчеты — а ещё сожаление, недобитая печаль, и желание забрать её. У него никогда не было собственных детей, и в Рей он видел отголоски чего-то похожего, пускай и чуждого ему, он жалел об упущенном времени — а время же никогда никого не жалело. Оно лишь продувало больно раны, пока те не засохнут да не превратятся в шрамы. Здесь была череда бесконечных повторяющихся ошибок, утраты и потери, но в этот раз больше никто из них не мог больше ждать, горевать, надеяться. Главное, что они не нашли её труп — Люк отчего-то понимал, что Бен не позволит ей умереть, он видел ту призрачную связь между ними. Но трупа Бена не было тоже, и это уже вызывало вопросы. В следующий раз, вернувшись на базу после долгих поисков, они с сестрой поняли друг друга без слов. Они обязаны были определить точное местоположение Первого ордена, и пусть очередные тела упадут под сверкающими лазерами бластеров, собьются истребители, им нечего больше ждать. И так слишком много потеряли, долго латали раны, ставили заплатки — пришло время вновь рассечь собою воздух, по-прежнему безрассудно, сопротивляясь всему, что неправильно. Ведь в этом и заключалось настоящее Сопротивление.

***

Хлипкая крыша, отсветы на небе сквозь кое-как заделанные дыры в стене, и голубое молоко кипит почти как в детстве, пузырьками тая на поверхности. Они — не Сопротивление и не Первый орден. Эти звания с гордыми заглавными буквами давно уж стерлись с их лиц, и границы обрушились им под ноги, прямиком на скрипучий пол. Всего лишь выжившие. Бен ставит на стол кружку со вскипевшим молоком, пододвигая её к Рей, дует губами чуть-чуть, охлаждая поток, и смотрит на неё — необъяснимо как смотрит, так, что под грудью саднит. У Бена уже было чужое имя, ему не привыкать скрываться под новым, только Рей ещё не привыкла — Кира звучит жестче, но зато она прячется под ним как под плотным капюшоном, и никто у Киры не увидит прежних тепло-карих глаз с вкраплениями зеленого, они у неё ещё темнее, так как над ними всегда нависает тень. В их доме, который всегда бывает разным, они могут называть себя как раньше, намного раньше, и глаза у них такие же, даже ярче стали, и ему от этого близкого, никуда не девающегося «Бен!» хочется заново закружить её, но она отмахивается и смеется. Так было не всегда. В их доме бывало очень темно. Есть предсказывающие судьбу голокроны, есть избранные и джедайские рассказы, кажущиеся сказками, которыми убаюкивают детей на ночь. А ещё есть выбор — твой собственный, тяжелый, ужасный, когда ты мажешь мечом не туда. Не убиваешь его и знаешь, что это ещё тяжелее, чем если его грудь распороть светящимся мечом и знать, что вроде как по справедливости, но всегда ставить это «вроде как», с недоумением и страхом поглядывая на генерала Лею, по инерции выполняя какие-то поручения, но теряя высоту при полетах, путаясь в показателях, с дрожью прислушиваясь к своим ощущениям и ночью мучаясь от видений, пока однажды её не найдут в постели мертвой. И есть другой путь. Не убить, но отдаться в руки судьбе, что опять обозначилась его неумелыми руками, и эта адская карусель добила бы её. И его заодно. Там не стоит вопрос, кто умрет первый, там всегда недосказанность, боль и страдания — на Темной стороне нет страстно сливающихся людей, есть несчастье за несчастьем, метания и сомнения. Если одному там быть тяжело, стоять всегда на перипетии, что насчет двух, желающих слиться вместе? Один всегда будет тянуть другого в свою пропасть — так и танцевать бы им по полоске обваливающейся горы, где по одну сторону горящая лава и по другую точно такая же, и из этой лавы могут выползти заново собранные ситхи, подняться великие лорды — но как бы они себя не заковали, в какую бы мощную дюрасталь не влезли, собирая свое тело по треснувшим осколками и обгоревшим ошметкам, однажды эта лава добьет всех: никто ещё не выходил из неё победителем. Здесь только счет проигравшим ведут, не кончающийся. Есть ослепляющий Свет и поглощающая всё Тьма. А есть Тени — они не существуют без Света и без Тьмы, они созданы ими воедино, всегда в неустойчивом компромиссе, в удлиняющихся фигурах, в пропадающих пятнах, сжимающихся до самого малого. Иногда кажется, что они затягивают собой всё, а порой, что их нет совсем — но всё это обман. Пока есть Свет и Тьма, всегда есть Тени. Может быть, сегодня они будут на чужой стороне. А завтра — на твоей. Никогда не угадаешь. Рей с Беном живут в тенях. Притворяются незнакомцами, разыгрывают из себя брата и сестру, строят влюбленную пару — всё в зависимости от ситуации и места, где они оказались. Сегодня они Кира с Каем (и она не собирается быть его Гердой), завтра Эвр и Нот. Лишь когда они точно оказываются вдвоем, проверяя все защелки, они снова — Рей и Бен. Уже не Кайло. Ведь она была рыцарем, так и не принявшим присягу и благословение — и не станет его Рен. Так постепенно они проживают жизнь за жизнью. Учатся быть не одинокими. Рей спасла его. Сейчас он благодарен, но тогда, валявшийся в лихорадке, лечащийся от ран такой же покореженной Рей, он всё ещё думал вернуться — заставить её и себя. Он дико злился, тосковал, он не понимал, что с ним происходит, но когда пришел в себя окончательно, понял, что не сможет больше разрываться на части. Рей собрала его, а он — её, и щупая её затянувшуюся рану под лентой его оборванной накидки, почувствовав отголосок её далекой боли в его месте, под ребрами, к ним обоим пришло понимание того, что нет больше иных путей — конечный выбор сделан. Она предала Сопротивление, он — Первый орден. На это место можно поставить ещё много чего или кого, можно поставить Свет и Тьму, но когда они ненавидят друг друга под горящим солнцем новой планеты или влюбляются заново в кромешной тьме — всё это не имеет никакого значения, кроме того, что они снова пошли наперекор судьбе — поставили ей ногу на горло, и та больше не смеется, простирая им новые дороги для путешествий. Они не сидят на месте — им нельзя задерживаться, срывая новые листовки с их лицами, которых разыскивает вся галактика и вся великая Сила. У них нет по-настоящему того дома, где можно остановиться и осесть, и они не чувствуют себя несчастными — Рей сама тянет к нему руку, хватается крепко, прося прикосновения. Бен отвечает ей, сжимая ладонь. Они наблюдают за рассветами и закатами, держась за руки. Так и не слетали на Мон-Кала, но зато наворовали каламарианских конфет, тех самых, из водорослей, поймали голокроны, но не открыли их — раз уж решили идти наперекор судьбе, так шли до конца. На Тысячелетнем Соколе они тоже уже катались — когда-то давно. Но самое главное: Бен наконец рассказал ей, из чего делается счастье. Их руки разжимаются, она не смотрит на него долго, когда им приходит расстаться — а случается и такое, но оборачивается, всегда со страхом, сильнее натягивая капюшон на так и не отросшие волосы, которые заботливо подстригает Бен. Он не должен умереть. Они теперь нашли воздух, которым необходимо дышать, чтобы жить. Она не должна исчезнуть. Она семенит обратно, в путанном, случайном направлении, и тогда оборачивается он — отмахивает волосы со лба и кричит ей напутствие — всегда беззвучно. До следующего раза. Не белые и не черные. Серые. Боящиеся, но не за себя, а за хрупкое вместе, скрывающиеся, убегающие от патрулей и отдаленно прислушивающиеся к новостям — они всегда им поражаются, будто кто-то пытается ворваться в их нетронутый мир. Разгром Сопротивления, разгром ордена, всё это на самом деле так неоправданно громко, так шумно, что заглушает важные частоты. Она цепляется за его руку, обсуждая будничный, привычный для них план нового побега, или он — за её. Теперь не так уж и важно. Когда-нибудь, возможно, они перестанут бежать, затирать следы, но если не сегодня, то они не сердятся на затянувшуюся бесконечность. Они кричат на неё в изнеможении, лишь когда им приходит расплата за то, что они сделали, мечутся от стенки к стенке — и не всегда вместе, но даже на расстоянии они чувствуют общую боль, а значит, они живы, и это то приглушает панику, то увеличивает её в разы: представить если — что-то пойдет не так, на секунду всего оборвется, и они уже снова не знают, как дышать. Каждый раз они, оправдывая свои сны, спасают друг друга, тянут из болота, бегут от новых смертей и живут от рассвета до заката, порой по одиночке смотря на одни и те же звезды. Может, совсем скоро они умрут. Или будут жить ещё долго, осев на другом конце Вселенной, украв ещё один корабль и обворовав кого-то на кредиты, остальное — заработав честным трудом. Но если умрут, то под одним и тем же всполохом яркой молнии. А если жить, то под ярким, льющим солнцем, скрывающимся в тот момент, который им нужен, под ускользающим взглядом. Они могут не видеться месяцами (или это дни так растягиваются безобразно?), могут срываться на друг друге в порыве злости или усталости и могут быть так же неоправданно горячи, когда чужие губы дарят новый глоток. Они хотят всё бросить. Сбежать от самих себя. Или спокойны и непоколебимы в иной день, как скала, что растет в вересковой пустоши и так и не сдвинулась с места, не повалилась обломками. Но под очередной взрыв с неба, под гром новостей и непрекращающейся войны, то обманчиво затихающей, то непреднамеренно искрящейся гранатами, Бен и Рей стоят неподвижно, держась за руки, сбивчиво дыша. Не бойся. Я и это чувствую. Оглядываются, замирают на мгновение, считывая по глазам то, что и так понятно по губам, движущимся в шепоте, и под новый рассвет, в котором выжили только они, они сходятся в обезумевшем поцелуе, наконец вспоминая о времени — боже, сколько уже прошло? Сколько они бегут? Год? Два? Ещё одна бесконечность за плечами? — Нам надо бежать, — Рей впивает каждое слово прямо в его приоткрытые губы, и Бен неприкрыто вдыхает, снова ломая хребет судьбы, ощущая накатывающее опьянение, расходящееся его руками по её спине, её поддающимся от желания телом и от разума стремящимся отпрянуть. Нет. Не получится. Не отпустит. Она сдается, вдыхая излишне громко, и он хватает этот вдох, пьянеет ещё больше, пока ей всё сложнее остановиться, ведь уже разогналась до невозможной скорости — но они всегда, какими бы сумасшедшими не были, помнят, какая следующая точка назначения на карте. Хотя сейчас, если честно признаться, всё уже слилось в одну безобразную массу. — Я знаю, — так просто отвечает он, кусая свои губы. Это звучит вместо всяких признаний, куда ярче и крепче врезается в мозг, застывая там невыносимым ощущением полета. Свободы. Умереть — не страшно. Страшно — расцепить этот дикий, неимоверный поцелуй, пьянящий, настоящий, то, что никто никогда не испытывал из них, да и до них многие — тоже. Тень их укроет. Сегодня она опять на их на стороне. А завтра — кого волнует, что будет завтра? Только не их. — Бежим, Бен, — умоляет она полустоном, сквозь разрывающийся швами поцелуй. Он не отвечает, щедро давая ей новый вдох, хватая за руку, и они бегут вечно вдоль протоптанной тропы, разгоряченные, свободные, те, кого не заковать ни под одни решетки. Конец света пусть продолжается. А они — будут жить. Ещё день, два... Бесконечность? Или одну оставшуюся минуту до взрыва? Всё ещё неизвестно в Тенях.