Тени на твоей стороне

Он готов выпотрошить из неё жизнь, выбить голыми руками, выдавить скользящими губами по шее, где с жаром трепещется пойманный пульс — Кайло выцеловывает дорожку до подбородка, дрожит, нащупывая руками навязанные на неё черные тряпки, расправляя их постепенно, пытаясь добраться до раны. Не сегодня. Ты не умрешь — я тебе не позволю. Этот хрип застревает у неё в перепонках, покрывает собой все остальные шумы, и он продолжает что-то постоянно говорить, не переставая развязывать её. Нетерпеливо срывает перчатки, не заботясь, куда они приземлятся среди снова разрушенных обломков, их личного конца света, и наконец задирает черные ленты чуть выше, нащупывая мокрую теплую рану. Ему известна каждая клеточка её тела, и он с трудом фокусируется на этом красном потоке, таком неуместном на её гладком золотистом теле, вбирающему в себя последние отблески света — его оголенные белые пальцы скользят по её животу, надеясь отыскать для себя хоть одну из крох переливающегося света, но вместо того снова находя рваную рану ниже ребер. Рана не такая глубокая, но кровь сочится, повторяя за его отброшенным красно-желтым мечом, плывущим вязким потоком от них неподалеку, и Кайло быстро стирает пальцами кровяной шлейф, вспоминая о воде — рану нужно срочно промыть. У Рей всегда есть вода. Это привычка, которую ты обретаешь в пустыне, и та, что всегда остается с тобой набедренной фляжкой, наполненной до краев. Придерживая её, он скатывается руками до штанин и крепкой повязки — не с первой попытки, пыхтя, вырывает фляжку. Вода льется долгожданными чистыми каплями, и Рен, не задумываясь, рвет концы своей накидки, складывает её в неважно оборванный жгут и крепко обвязывает её, смотря, как легко и просто на его движения поддается это строптивое тело, которое он заботливо уберегает от новых ударов — жмет к себе, придерживая за голову и проверяя обвязанную рану, вопреки недавно сказанным словам. Но им уже не привыкать — они всегда вопреки. Кайло напрочь забывает про все голокроны, дожидаясь, когда она откроет глаза, слишком немерено волнуясь, после столького времени тоже вопреки ощущая, как начинает гулко вбиваться его сердце — раньше он не прислушивался к его стуку, подкатывающему до самого горла. Не прикасаясь к её груди, он чувствовал и её легкое трепетание, подтянулся, сдержал крепче от резких заходов и уткнулся взглядом в лицо, присыпанное пылью от обломков — нетерпеливо смахнул, наблюдая, как она вдыхает глубже и чаще, кашляет быстро, как в спешке, и распахивает глаза, выражение которых он силится понять — и не может. Это ставит в тупик. — Бен, — произносит она неуместно нежно, дотрагиваясь кончиками пальцев до его острой скулы, — помоги мне. Замечает срез её ногтей, в которые давно забралась грязь — и пусть они не напоминают когти, но вполне могут расцарапать его лицо. Он не успевает думать: он выполняет, видя её слабо толкающие ноги на этой груде завалов, подхватывает её, как раньше, придерживая рукой повязку на ране — та не сочится кровью, идеальной черной тканью окружив её кожу, и он невольно задерживает взгляд, проскользнув пальцами над рваной линией, задерживаясь на этом тепле и желая его объять. У него легонько дрожат пальцы, но она этого не заметит. Она смотрит на него в упор, скользит глазами по лицу — даже опустив голову и прикрывшись ниспадающими черными волосами, он это понимает сквозь наэлектризованную атмосферу между ними, так и непонятую, притягивающую их друг к другу. — Болит? — проговаривает он одно тяжелое слово, проносящееся мимо неё, устроившую свою голову у него на плече — невесомо, но теперь он боялся тронуться с места. — Да, — Кайло не успевает отследить момента, когда она скатывается и выдыхает ему в район груди почти незвучно, и вместе с тем упорно внутри скребется разочарование, ломает ногти о тяжелые и по-прежнему хрупкие ребра. Оно отступает, стоит ей снова попросить у него помощи: она хочет отойти чуть в сторону, где пол более-менее расчищен. Он выполнят её просьбу, осторожно ведя Рей как при неуклюжем танце, где изо всех сил стараешься не отдавить ноги партнерше; они проходят мимо её меча, и она упрямо просит его к себе, хоть ей это и ни к чему. Он предпринимает одну попытку переспорить, и всё такая же упрямая, измученная, с изрезывающей раной внутри, она настаивает на своем — Рен сдается, подавая ей выключенный меч, почти как свою руку на новый танец или на отсечение. Всё как она решит. Разве что не целует — Рей просит его проверить жгут. Он приседает, закрепляет узел покрепче и опускает вниз остальные замаранные ленты, уже не так сильно обматывая их вокруг её туловища — не сопротивляющегося (это всё ещё для него открытие), поддающегося. Ему не хочется её отпускать. И приходится это сделать, когда солнце в своей ослепительной яркости поднимается и обжигает его: хруст его или её костей бьет по ушам, разливается накаленной кровью и затекает отвратительной струей в рот — он захлебывается, кашляет до продирающей сухости, до желания выплюнуть вмиг скрученные легкие, и заваливается спиной назад. Мутное пятно в виде Рей, не сложившееся ещё в четкую фигуру, зависает над ним, плывет безобразно и темными своими очертаниями нагнетает ту боль, вдавленную ему меж ребер её ботинком — спасибо, что не с шипами. Она пнула его. Он не успевает понять, что происходит, почему. Кровь из носа невероятно быстро затекает обратно, и его уже начинает тошнить. Вновь обретающая формы Рей, не замечающая ни собственной боли, ни его, никаких препятствий, наготове с зажженным мечом, наклоняется и повелительно хватает его за голову — дерет волосы, но по крайней мере теперь он не выдаст окровавленно-тошнотворный поток. — Что ты делаешь? — выдает он сквозь хрипы и до конца не прошедшие захлебы, через которые она ему дает прокашляться снова, чтобы задохнуться, пока грудь стянуло железным кольцом, а спина затекла моментально — не в силах что-то сделать сейчас, он лишь отслеживает соленую кровь, её кривую линию: Рей стирает собранным кулаком её остатки. Как заботливо. — Ты знаешь, — её голос тоже кривой, изогнувшийся дугой, не ровный, не тонкий и не низкий, но надломленный, хватающийся за всё ещё издевательски тянущую рану, настоящую, не искусственную, как всё до этого — и это мешает без меры. Она оглядывается — он так и стоит там. Он будет ждать, пока её покой не станет ложью, и не останется только страсть. Между ними так и не смещающая расстояния глухая пропасть, в которую ни один из них до сих пор не хочет обвалиться, и сейчас он видит, так ясно видит впервые — его Рей утонула в океане, пропала в песках, убежала от него настолько далеко, насколько это возможно. Осталась лишь страсть. Ненавистная, слепая к другим порокам и чужим слабостям, иссушенная до жажды страсть. Этого ведь он хотел, так? А ученик всегда должен превзойти учителя. Ему не нужно больше вопросов и избегающих ответов, чтобы понять — его самые первые мысли оправдываются, и жуткий, параноидальный план становится оголенной до извратного правдой. Нет, не предательство. Месть. Он даже знает, за что — картинки назойливыми мушками пробегают перед ним, хотят убить ещё до того, как начнется казнь, но Кайло только нащупывает засохшую дорожку крови и кроет ухмылку. Ту самую, изломанную, сумасшедшую, которую видел Люк, когда расспрашивал его о смерти Ареса, неконтролируемую. Монстр. Они оба — донельзя в лихорадочном состоянии, чтобы соображать. Это почти как секс. Только без прикосновений — и с океанами боли и крови. Даже лучше. — Это Люк, да? — спрашивает он вызывающе, откинув прилипшие волосы со лба, и она прекрасно давит ему ногой на колено, намереваясь выбить к чертям коленную чашечку. Ещё один аппетитный хруст — и не вырвавшийся крик. Значит, он прав. — Я доверял тебе, — смеется он как с шутки, но в глазах — дикость. Пустота заполняется тоской, набившей уже оскомину. Рей убирает ногу с его колена, и он приподнимается, чтобы в следующий момент врезаться прямо в неё — убрав меч за спину, она приближается к нему как кобра. — А я тебе — никогда, — шипение бьется ему в лицо. Она могла бы оставить на нем шрам, даже не дотрагиваясь. — Что это было? — спрашивает он глухо в никуда, забыв добавить «всё» и «значило». Рей резко отстраняется. Обожглась. Он хватает её за ноги руками, чертит царапины по голым тонким голеням, но она взбивается, вырывает ноги из его стальной хватки, отмахивается от этого ползучего тела, даже не способного сейчас подняться, и идет к тому месту. Всего пара минут, тяжело отвалившихся обломков, её несдержанных стонов из-за чертовой раны — и голокрон на её ладони. Он хочет выплюнуть свои легкие разом, но не может. Кашляет — прерывисто. — Ты его не получишь, — Рей показательно вертит его на ладони, наслаждаясь зажегшимся светом на гранях. Он пытается подняться, и пока что она не препятствует ему. — И что ты сделаешь? — в каждом слове — вызов, проверка на прочность. — Отдашь его Люку? Кайло считает невероятно символичным то, что он всё ещё стоит у него на пути. Он, кажется, замечает сомнение, быстро исчезающее вновь, и она излишне злостно выплевывает единственное слово, почти звук. — Да, — поддается вперед как готовая к новой порции ударов — не снести их, а нанести ему, и её меч неравномерно балансирует над ним, целясь на линии связок, подбирая, что можно было бы оторвать у Кайло. Он ведь всегда считал других куклами в его руках. Неудивительно, что теперь сам стал таким же — тряпичным, желающего избежать кары, но всё же ждущего её. Это ведь она. Его любимая Рей. И всё-таки он хочет объяснений — он не говорит, боясь снова вызвать потоки крови и уже точно захлебнуться, но посылает ей импульс. Она преображается, приосаниваясь и поднимая меч ещё выше. Рей не собирается ему ничего объяснять, и это происходит против её воли. Как бы то ни было, они связаны жгущими узами; это больно, по-идиотски неправильно, уже катастрофично, но она не может ничего не сделать, когда их сносит в обрывки её мыслей. Предвкушая неизбежность, затягиваясь в злорадный омут, она не пытается закрыться — и обрывки становятся ещё ярче. Хочешь — смотри. Захлебнись. Так ужасно мало времени, ускользающего, что непременно ускоряется, там, на Эч-То, когда они вспомнили друг друга. Она была тогда с Люком. Он должен был догадаться, когда она назвала его Учителем, предупредила его бесполезно о намерении Кайло расправиться с ним — должен был... Не догадался. Он опять поставил её выше всего, и вот чем он платил. Слабости стоят дорого — очень дорого. Люк был догадливее — понимал, что сейчас явятся рыцари Рен, и если они возьмут с собой Рей в успешной попытке сбежать, она станет вовсе не успешной для них с Шевой. Он знал, за кем он всё равно последует в первую очередь. За ней. Рей это тоже понимала. Она не хотела подставлять никого из них, может, впервые хотела помочь, обелить себя от тьмы, далеко заплутавшей в её сердце. Люк передал ей коммуникатор, принадлежавший Шеве, и так они связывались. Первый раз произошел тогда, когда она загородила проход к себе в пещере. На базе Первого ордена она намеренно отключала коммуникатор и прятала его — прослушивание могло быть везде, но уже не на улетающем за пределы атмосферы корабля, где она переспрашивала у пилота «Датомир?», предварительно хлопнув себя по бедру, а затем мгновенно отключала обратно. Это было знаком для Люка. Несмотря на то, что он уже давно спрятал голокрон в храме, ему было важно убедиться, что у них ещё есть время, и что у ордена Рен оно утекает всё быстрее — ошибка за ошибкой. Затем вновь завоеванное доверие, искренняя близость, и это тоже можно назвать ещё одним обманом, достаточно хорошим, чтобы стать правдой, но они оба знали, что Рей не смогла бы пересилить себя, играть так долго — и это режет им ещё по одной ране. Ещё одна вспышка слабости, ставшая для него роковой, а для неё — спасительной. Но такой уж спасительной на самом деле? Прорываясь сквозь обрывки, он видит её, сгибающуюся напополам среди этих обломков, но упорно поднимающуюся снова. Рей не знает, как жить иначе. Выживать. Она питается ненавистью и страхом, сама того не ведая, и это поддерживает её. Люк не просил её убивать Кайло, как раз таки наоборот — она должна была всего-навсего обезвредить его, заполучить голокрон и дожидаться Сопротивления, но ни в коем случае не давая всё это сделать Кайло, чтобы он быстро улетел обратно на базу, прибавив ещё один балл Первому ордену в этой замедленной битве, снова став недоступным и сделав такой Рей — таким образом, они тоже должны были спасти её. Сейчас, смотря на неё, светящуюся, озлобленную, с безобразно выбившимся прядями из прически и задравшимися лентами, оголяющими крепко перевязанную им же рану, он думает, что она идеальный символ Сопротивления — спустя столько времени, пройдя через всё вместе, находясь в стане врага, она всё ещё сопротивляется и всё так же не разгадана до конца. Он гордился бы ею, если бы не знал, что она хочет его убить. Люк проронил крайне осторожно, что если случится что-то непоправимое — в её силах вернуться и без Кайло, только с голокроном, но воспользоваться этим только в самом опасном случае. Он нужен им живым, так он сказал. Преследуя исключительно благие цели и точно не собираясь мучить пленников пытками разума, это всё равно звучало не очень — но на войне всегда как на войне. Только как же Люк Скайуокер узнает, был ли случай опасным или нет? Это должна решить лишь сама Рей. Она смотрит на него, обезвреженного, знает, что скоро в небе должны засвистеть долгожданные истребители Сопротивления, без Черного лидера в их рядах, и Рей не плачет — она выплакала уже всё, что можно, лишь смотрит в пустоту. Её глаза — такие же, как и у Кайло прежде, на их пресловутом разрушенном Старкиллере, на их обломанном начале и таком же конце, ведь они снова на обломках, и всё между ними по-прежнему неустойчиво. Она может отомстить ему за По, за Хана, за всё, что было и что не было, за его неуемные амбиции и тягу к Темной стороне, за боль, за то, что бросил её на Джакку и однажды сам вернулся за ней, опрокинувшись на песке и засыпая под её руками. Слабости. Он говорил, что они убивают людей, преследуя Рей, вернувшуюся на Джакку, где был её дом и вечное ожидание его. Она может оставить его в живых за то, что он всегда спасал её, давал глоток жизни, за припадочные поцелуи и неуместную, засохшую между ними любовь — за то, что она всё ещё видит в нем потерявшегося и запутанного Бена, пытавшегося выскользнуть из сетей и лишь усугубляющего положение, отвратительно сильно цепляющегося за неё — быть может, если бы не она, он умер бы ещё раньше. За трещащую по швам и собирающуюся заново связь между ними, за пройденные и незаконченные пути — за всё ещё обвисшую балластом в воздухе недосказанность. Или убить за недосказанность. Она не знает, что теперь должна испытывать, глядя на него. А он знает, что чувствует, поэтому так смотрит на неё. Кайло Рен ненавидел слабости. Потому что Рей была той самой слабостью, от которой не ждешь ничего хорошего — именно из-за таких тебе рано или поздно ломают доспехи, пробиваясь до живого, настоящего. Он думал, что избавляется от слабостей, когда убивал Хана Соло, но настоящий кошмар был заключен не там. Его кошмар стоял и только наблюдал за этим всем, не сдерживаясь от слёз. Его кошмар был прямо перед ним, и теперь от него уже нельзя было спастись. Его слабость. Она, беззвучно содрогаясь, плачет, теперь непонятно из-за чего, и на него валятся левитирующие обломки, парализуя, но ещё не добивая его окончательно. Он ещё живой, а кровь снова щекочет кожу, но в последний момент он думает не об этом, а о том, что узел нужно было завязать ещё крепче и, может, рана у неё глубже, чем ему казалось. Рей тоже уже давно запуталась. Она хотела поступить правильно. После того, как обвалился в пропасть мертвый Хан, как она узнала, кто бросил её, возненавидев его ещё больше, после умершего от её рук По, и как раз подвернувшегося плана Люка она думала, что убить его будет правильнее всего. Так он точно больше никому не причинит вреда — в особенности ей, не обмотав своими паучьими пальцами. Но вдруг оказалось, что правильного не существует. Убив его сейчас, кем она станет? Стоя на грани, теперь она понимала, что нет ничего однозначного — нет абсолютно белого Сопротивления и безукоризненно черного Первого ордена, есть живые, слабые и беспомощные люди в корне своей сути: светлые-темные, мечущиеся, прячущиеся. Она уже слышит прилетающее Сопротивление. Они возвращаются за ней лишь тогда, когда у неё есть Кайло — и Рей мигом начинает ненавидеть эту ситуацию ещё больше. Он достоин смерти, полагает она в конце, а они — терпкого разочарования. А она... Неважно, что будет дальше. Рей убежит. — Кайло Рен мертв, — тихо репетирует она и слизывает кровь со своих губ, вспышкой представляя, что это были его, вспоминая далекий вкус — последний поцелуй смерти. Ей с ним так неправильно тепло. Так хорошо. И она его ненавидит за это — за то, что он опять заставлял её испытывать это, воскрешать забытую любовь и снова безжалостно убивать его. — Кайло Рен мертв, — повторяет она настойчиво уже в его губы, запоминая взгляд. Он хочет ей что-то сказать, но он видит лишь слабость, убивающую его. Онемевшие губы сначала пытаются, затем только с трудом, с шепотом выдают тихое: — Не плачь, Рей. Она злится на него, потому что давно уже не плачет, Рей не умеет это делать, как и принимать запоздалое сочувствие и самой испытывать его, но его палец, скользящий по щеке, с трудом выбравшийся из обломков, такой ледяной и мокрый. Почему он это делает? Почему не сопротивляется? Не орет на неё, не пытается выбраться, не собирается убить в ответ? Глупый. Всегда он таким был, этот ненавистный Бен Соло — запутавшийся глупец. И теперь, в конце своей никчемной жизни, Бен, примеривший маску Кайло Рена, чьи доспехи давно уже пробиты и через брешь задувает ветер перемен и убийств, витавший в храме в тот самый день, снова неуместно рассыпается на части, зато любит, любит без меры, как умалишенные, не видя ужаса. Подлец. Убийца. Монстр. Она повторяет это про себя. Голубой меч мощно заносится над ним. Низкий крик рвется из рыхлых окон.