Пепелище твоих надежд земных

Это было отнюдь не весело. Это было абсолютно не весело. Таня, скрестив руки на груди, раздражённая, сердитая Таня, с этими растрёпанными донельзя волосами, с полуоткрытым ртом, готовым рассказать всё, что теплится в груди, вертится на языке, эта гневная Таня с широко раскрытыми глазами, в которых полыхало чуть ли не ведьминское пламя, — эта Таня стояла перед ним, выслушивая его нелепые — он и сам понимал, что они нелепы — слова. Она ему не верила, и грустно было осознавать, что многолетняя дружба, так плавно и неожиданно переросшая в нежную, трепетную, лёгкую, как дуновенье ветерка летом, любовь, может прерваться из-за глупой ссоры. — Пойми ты, я не изменял тебе, — терпеливо, чувствуя, как сердце бешено и болезненно бьётся в груди, объяснял Ванька. Таня осмотрела его, пытаясь понять, врёт он или говорит правду. Эти волосы, всегда взъерошенные, с вихром, который высился, как снежная шапка Эльбруса; эти плечи, с виду тонкие, девичьи, но на деле крепкие и сильные; эта жёлтая футболка, край которой немного выглядывал из-за капюшона куртки, — последняя память об сгинувшем в подпитии отце; эти джинсы, купленные на дешёвом рынке; эти серьёзные васильковые глаза, глядевшие на неё так прямо, так просто и уверенно, что нельзя было не поверить; эта обеспокоенно искривлённая улыбка — всё это показывало: он боится, что она расстанется с ним. Ванька не лгал. Хотя, быть может, было бы легче, если бы он её обманул: тогда бы исчезли все их ссоры и скандалы по одной простой причине — они бы разошлись. Ванька ушёл бы к Лизе Зализиной, к этой белокурой дуре с экономического факультета, — если, конечно, слухи не лгут и он правда её любит; хотя не любит он её — это сразу видно. Он вообще на неё внимания не обращает, да и пересекались они лишь раз — когда проходили приёмную комиссию каждый на свой факультет; и Таня рядом была, видела, как они обмолвились, перекинулись парой слов — и направились по разные стороны. Больше, помнится, Ванька с Лизой не виделся — по крайней мере, Тане об этом ничего не известно. Но ведь не могут же домыслы посторонних людей возникнуть сами по себе? Каждый слух, каким бы нелепым он ни был, откуда-то происходит... Таня с шумом выдохнула, устало сжав длинными, тонкими пальцами человека, который мог бы стать пианистом, но из-за обстоятельств которому пришлось отказаться от этой мечты, и взглянула на него как-то по-особенному — недоверчиво и вместе с тем виновато. — Точно? — несколько глуповато спросила она. В её расширенных зрачках мелькнуло странное выражение беспокойства, тревоги. Не верит, с грустью, с болезненной тоской подумалось Ваньке. — Точно, — ответил он и сжал её ладонь своей, тёплой, с царапинами, немного шершавой. Таня, нахмурясь, повертела ладонь, провела пальцем по самой длинной ранке, на которой запеклась кровь, и покачала головой. — Твой факультет тебя до добра не доведёт, — со вздохом сказала она. — Та группа, в которой ты учишься... она всегда ищет приключения на одно место? Ванька весело фыркнул: беда на мгновение миновала. С Лизой всё равно придётся поговорить, чтобы она разные слухи не распускала об их на самом деле несуществующих отношениях; а пока же можно расслабиться и наслаждаться близостью с Таней. — Мы же будущие ветеринары, — напомнил он. — Нам нужно практиковаться, лечить животных... — Получать ранения, — иронически добавила Таня. Ванька нахмурил брови. — Не всегда всё заканчивается царапинами. — Но зачастую, — упорствовала Таня. — Мы опять начинаем ссориться, — грустно отметил Ванька, осторожно выдернул ладонь из несколько холодных пальцев Тани и убрал за спину. — Почему у нас всё всегда заканчивается перебранкой? Таня отвела глаза: — Мы просто не понимаем друг друга, — и, кивнув ему на прощанье, отправилась вперёд, по узенькой аллее, терявшейся меж деревьев. — Не провожай меня, — краем глаза увидев, что он следует за ней, попросила она. — Не стоит. А то ещё раз поссоримся, — вполголоса добавила Таня, доставая из карманов перчатки. ...Было холодно и приятно свежо. Мороз пощипывал не закрытые шарфом щёки, заставляя на мгновение забыть об одном из бесконечно похожих разговоров с Ванькой, которые по обыкновению своему всегда неминуемо сводились к выяснению отношений... Эх, бесполезно, Таня всё равно упорно прокручивает в голове каждое слово, сказанное её парнем, и искренне спрашивает себя: верит ли она ему? На её факультете про их любовный треугольник — Ванька же клянётся, что фигура вполне стандартная, третьего лишнего в ней нет — не судачит только ленивый или же тот, кто умудрился проспать не только лекции по теории литературы, но и вообще всё на свете. На факультете экономики, где и учится эта самая Лиза Зализина (даже фамилия противная донельзя!), тоже обсуждают, даже, пожалуй, ещё больше. На историческом, вместо того чтобы изучать, почему Иван Грозный убил сына или Александра Второго называют Освободителем, пересказывают друг другу сплетни, всё глупее и бессмысленнее. Говорить про иные факультеты нет необходимости: там студентов тоже заботит судьба знаменитой Татьяны Леопольдовны Гроттер, которой «палец в рот не клади — лишишься за раз» и которая «может заступиться за учащегося, защитить его перед преподавателем». От подобной известности одна головная боль. И кто её за язык тянул однажды? Могла и отказаться, когда её на первом курсе спрашивали, не хочет ли она стать старостой группы, — а теперь мучается. Таня сердито швырнула шапку в снег, вымещая на ней всю свою накопившуюся злобу. — За неё ж деньги плочены! — возмущённо воскликнула — взвизгнула — старуха. Таня посмотрела на неё Старуха была какая-то странная: высокая и при этом всё равно несколько сутуловатая, с выбивавшимися из-под по-цыгански пёстрого платка седыми, будто припорошенными снегом, волосами, с ясными, проницательными глазами, с весёлой, отнюдь не подходящей её словам улыбкой; старуха была странная ещё и потому, что держала в руке не такую привычную в двадцать первом веке сигарету, а вишнёвую трубку. Таня невольно загляделась на дымок, вылетавший из трубки даже тогда, когда хозяйка не прикасалась к ней своими обветрившимися, немного посиневшими от мороза губами. Раз — и полетел слон, такой большой и симпатичный, с торчащими ушами. Два — крокодил. Три... ...маленькая фигурка, с виду напоминавшая саму Таню. Если бы дым можно было раскрасить, сходство заметить удалось сразу же; так Таня получилась тёмная, сизая, мало привлекательная — но всё равно узнаваемая. — Как у вас это получается? — заворожённая, тихо спросила Таня. — Магия, — так же просто, как говорят про цены на сахар, ответила старуха и приблизилась к ней. Таня дёрнулась, как от удара током, когда до её холодного лба дотронулась ещё более холодная ладонь, — и закричала от боли: температура чужой руки резко повысилась. Таню жгло, как кипятильником, но она не могла отвернуться, оттолкнуть, даже крикнуть — и то не могла: рот словно сцепило ириской. Нисколько не смешно. — Я думаю, твоя душа ему понравится: она довольно светлая и чистая, — в непонятном забытьи, глухо прошелестела старуха, и её ясные глаза подёрнулись дымкой, почти такой же, что поднималась кверху от её чубука. И в следующий миг — Таню толкнули. Как нелепая, слабая, безвольная кукла, упала она на спину, устремив невидящие, потускневшие глаза на ярко-светлое безоблачное небо. Последний выдох — последнее вылетевшее из груди облачко пара; больше грудь не поднималась, больше рот не приоткрывался. Руки были раскинуты — распяты, как на кресте, — и фигура казалась похожей на ангела — на мёртвого ангела. Ещё один миг — и старуха исчезла, махнув рукой, заколдовывая аллею, чтобы по дорожке не прошли посторонние и не увидели лежащую на земле девушку. Дым — перед ослепительной вспышкой, в которой растворилась старуха — в предсмертный раз полетел на верх, к солнцу. ...Было холодно и свежо. Снег усыпал ветки деревьев, клонившиеся под тяжестью и, чудилось, прижимавшиеся друг к другу кончиками своих лап; сугробы были столь большими, что любой ребёнок мог бы запросто разрыть себе яму и зарыться в ней с головой, и никто бы его не нашёл; даже на дорожке было белым-бело, словно метла дворника не касалась этих булыжных скользких плит. Ярко-синее небо было далеко и высоко, безумно красиво и бесконечно, беспредельно широко. Ни одно облако не нарушало это бескрайнее озеро, в котором бы отразилась аллея парка, будь небо зеркалом. Но красота природы мало кого волновала. Уже некому было ею наслаждаться. «Alea jacta est», — раздалось — нет, не вокруг, не в этой пустынной красоте, — а в голове Татьяны Леопольдовны Гроттер.