Трасса длиною в жизнь

Остаток мая прошёл всё в той же тёплой атмосфере. Мы стали больше гулять и меньше обращать внимание на наших пацанов. И всё же в школе я то и дело ловил на нашей парочке напряжённые взгляды. Макс их не замечал — ну, или делал вид, что не замечает. После того, как я повредил колено, он стал обращаться со мной с какой-то особенной бережностью. Внимательно следил за моим лицом, и едва на нём появлялась кислая мина, означавшая, что колено даёт о себе знать, отыскивал для нас какую-то скамейку. Не мучил меня своими непонятными капризами и, казалось, доверял мне во всём. А ещё взгляд. Он смотрел на меня… ну, не знаю. Как на домашнее растение или котёнка. Мол, погладить рука так и тянется, но надо же ещё уберечь. Должен признаться, мне это нравилось. Никто и никогда на меня так не смотрел. Никто и никогда не думал о том, что меня надо беречь. И от мысли о том, что именно сейчас меня хочет сберечь именно это моё «чудное мгновенье», бросало в дрожь. Мы могли смотреть друг на друга вот так едва ли не часами, и больше ничего не было нужно ни ему, ни мне. А потом май стал подходить к концу. Началась беготня вокруг выпускных экзаменов, подготовка к последнему звонку и выпускному. С экзаменами всё было понятно — надо было зубрить. С последним звонком дело обстояло немного сложнее — Ольга, которая Муравьёва, предложила мне изобразить короля Артура, посвящавшего в рыцари весь наш выпускной класс. Я с этой идеей был не совсем согласен. Ну, во-первых, я никогда не увлекался актёрским мастерством. Этот аргумент Ольга отмела моментально, ответив, что у нас им никто не увлекается, а у меня лицо благородное и честное. Я только хмыкнул. Лесть тогда ещё действовала на меня отменно. Во-вторых, всё это, как мне кажется, было неуместно по отношению к Пашке, потому как Ольга автоматом становилась моей Гвиневрой. На этот аргумент у неё тоже обнаружился отличный ответ: — Ты гей, и к тебе Пашка ревновать не будет. Я аж поперхнулся, услышав такое. То есть меня что, уже окончательно записали в другую команду? На меня уже никто не ставит? — Ты с чего взяла? — выдавил я. Ольга ослепительно улыбнулась и потрепала меня по отросшим волосам. — Ты же такой красивый стал, Витюш. Волосы такие классные и рубашка отпад. Что ж я, слепая что ли. Я впал в ступор ещё на слове «Витюш», а остальное дослушивал уже откуда-то из другой галактики. Только машинально покосился на чёрную шёлковую рубашку, которую мне подарил Максимка на двадцать третье февраля. Сволочь. Пометил, блядь. А всё равно от мысли о том, что на мне именно его рубашка, стало как-то тепло на душе, и я вернулся в мир живых. Третий аргумент я озвучивать не решился. Заключался он, конечно, в том, что я не хотел оставлять Максимку одного даже на полчаса. Впрочем, Ольга и тут видела меня насквозь. — Максим мог бы играть твоего оруженосца, — сообщила она, отворачиваясь к окну и изображая задумчивость. Я помолчал. — Оль, не дурацкая идея? Парням же не понравится. Ольга фыркнула. — А что мне твои парни? Мы постановку на камеру снимаем, детям показывать будем. Пусть лучше смотрят на красивых мальчиков, а не на наше быдло подзаборное. Я вспомнил зверское лицо Пашки и подумал, что показывать она нас скорее собирается не столько детям, сколько подружкам. Ну да и пофиг в общем-то. Я тоже посмотрел в окно. Представил Макса в роли оруженосца. Он же никогда в таких делах не участвовал. Но, наверное, хотел. Он же всегда любил показываться людям на глаза. — Я спрошу у него, — сказал я, не пытаясь пояснять у кого. Ольга кивнула и хитро покосилась на меня. — И скажи, что снимаем на плёнку. Я только хмыкнул. Макс в самом деле обрадовался. То есть, сначала, он, конечно, мандражировал. Но я видел где-то на дне его глаз, как ему хочется поучаствовать. — А плёнку дадут? — Ну, да, могут, наверное, — сказал я, всё ещё любуясь его глазами. Макс продолжал сомневаться. — Макс, пошли, ты с Ольгой поговоришь, она сама тебе всё объяснит, — сказал я наконец, ничуть не сомневаясь в том, что Ольга его убедит в чём угодно. Максимка закусил губу, поколебался секунду, а потом быстро кивнул и засверкал уже весь целиком. Конечно, Ольга его уговорила. А затем под шумок уже я уговорил её передать оруженосцу половину реплик Артура. И потом, когда я пересматривал эту запись, не уставал восхищаться тем, какой Максимка там красивый. Третьей проблемой оставался выпускной. И туда Макс тоже не хотел идти. Точнее, опять же, я прекрасно видел, как он этого хочет на самом деле, и всё равно он упирался как баран. На сей раз отец всё-таки выделил мне денег, но единственный мой костюм был мал мне на два размера, а покупать новый на один вечер батька явно не планировал. Предложил мне взять его собственный, но и он еле-еле налезал мне на плечи. Короче, попытавшись пару раз, я плюнул и решил, что пойду в Максимкиной рубашке и своих сравнительно новых джинсах. А вот Максимку я уговаривал долго. Уговаривал по-разному. Поцелуйчиками и минетиками, от которых он вообще млел. Именно в этот вечер я безумно хотел быть вдвоём с ним. И в конце концов мы всё-таки оказались вместе на соседних креслах в автобусе, колесящем по традиции по городу. Стояли, взявшись за руки, на Воробьёвых горах и смотрели вниз на блестящую отражённым светом фонарей Москва-реку. Были там ещё какие-то достопримечательности, но их я особо не запомнил, только вот это: ночь. Тёплый ветер. Максимкина рука в моей руке. И такое чувство, что теперь-то уже всё у нас всегда будет хорошо. Потом нас повезли на ВДНХ и высадили у полуоткрытого кафе. Ночь, парк пустой, и только мы и тихая музыка, уже игравшая внутри. Максимка тоже не стал надевать костюм, хотя у него-то он наверняка был. На нём тоже была только расстёгнутая рубашка поверх футболки, но, в отличие от моей, тёмно-вишнёвая. И я был абсолютно уверен, что он так же счастлив был оказаться там, как и я. Потом был праздничный стол, какие-то тосты и поздравления. Странно выглядели танцевавшие с родителями в соседнем зале учителя. Мой отец не поехал, верно рассудив, что нам с Максом вполне хорошо тут будет вдвоём. Когда в нашем зале тоже начали танцевать первые парочки, я заметил, что на Макса снова находит хандра. Он смотрел куда-то за окно, в темноту, а через какое-то время и вовсе встал и направился к выходу. Молча. Я бы решил, что он пошёл покурить, только он не курил. Выждав полминуты для приличия, я встал и вышел следом. Макс стоял, облокотившись о деревянный парапет, огораживавший открытую часть кафе. Я подошёл со спины и обхватил его за талию. Макс вздрогнул, резко обернулся и тут же успокоился, увидев меня. Только опустил ладони поверх моих рук, скрещенных у него на животе. — Что такое? — спросил я. Макс попытался улыбнуться, но безо всякого успеха. — Это глупо, — сказал он. — Так что не обращай внимания. — Как я могу не обращать внимания на что-то, что связано с тобой? Я опустил щёку ему на спину и замер так, наслаждаясь теплом. Макс долго молчал. А потом чуть повернул голову, пытаясь заглянуть мне в лицо. — Витька, давай потанцуем. Я недоумённо приподнял голову, и он тут же отвернулся опять. — Забудь. — Нет, подожди. — Да сказал же, забудь. Мужики не танцуют. Да и… кто будет вести? Я поднял лицо с его спины и рывком развернул его к себе. — Ты хочешь вести? Макс отвёл взгляд. — Не особо. Это не был тот взгляд, с которым он отказывался идти на выпускной или ехать в Ярославль. Он в самом деле не хотел и, скорее этого немного стыдился, чем пытался скрыть какое-то другое желание. Я тогда уже научился неплохо читать его, и это даже доставляло мне какое-то удовольствие. Я потянул его на себя, заставляя выйти на свободное пространство и обнял. — Я не очень хорошо танцую, — предупредил я. — Так что есть смысл вести тебе. Макс посмотрел на меня, а потом уронил голову мне на плечо и тоже обнял за пояс. — Не нужно. Веди, как умеешь. И мы стали неторопливо танцевать, если можно назвать танцем это топтание на месте под звуки «Forever Not Yours». Я чувствовал его тело в своих руках. Острые лопатки под своими пальцами. Тёплую щёку у себя на плече. Если бы не он, я никогда бы не додумался пригласить его. Не потому, что стыдился — просто не мог представить, что для него это было важно. И у нас не было бы этого самого последнего упоительно сладкого воспоминания о том времени, когда мы были счастливы. Я слушал эту песню миллион раз, представляя, что он снова в моих руках, такой хрупкий и беззащитный, а я для него — стена, защищающая от мира, и он никуда никогда не уйдёт. Песня закончилась, а мы всё ещё стояли не в состоянии сойти с места, когда из дверей вывалилась толпа гогочущих парней. Артём шёл впереди, а когда заметил нас, остановился на месте как вкопанный. Я столкнулся с ним взглядом. Надо было бы поставить его на место сразу же, но мне так не хотелось рассеивать остатки того волшебства, которое только что зародилось для нас с Максимом. — Педики, блядь, — выдал Артем и сплюнул на пол, — совсем охуели. Макс вздрогнул в моих руках, но я только крепче прижал его к себе. И всё равно ничего не сказал. Просто не хотел чувствовать на языке вкус тех слов, которые следовало произнести для Артёма. Он посмотрел на нас ещё секунду и двинулся куда-то в темноту, а следом за ним и мои бывшие друзья. Каждый из них наградил нас презрительным взглядом, но я только опустил ладонь на затылок Максима, не давая ему обернуться. А самому мне было плевать. Когда их пьяное гоготание стихло вдали, я поцеловал Макса в висок и чуть отпустил. — Ты самый лучший, — сказал я. — Ты мог бы быть с ними. — Зачем, если я могу быть с тобой? Макс тихо улыбнулся и поцеловал меня — так же упоительно и сладко, как в самый первый раз. Его язык, щекотавший мои дёсны, снова возвращал нас в ту вселенную, которая существовала только для нас. — Я люблю тебя, — прошептал он, закончив поцелуй, и снова опустил голову мне на плечо. Мы стояли так какое-то время. Возвращаться в шумный зал не хотелось ни мне, ни, наверное, ему. Мы бы, наверное, стояли так до утра, если бы нас снова не прервали прозвучавшие от выхода голоса — женское икание и какое-то неразборчивое пьяное бормотание. Через пару секунд на веранде показался Пашка, тащивший за талию слабо упиравшуюся и в стельку пьяную Ольгу. — Бля, опять ты, — выдал Пашка. Ольга явно стушевалась и попыталась ретироваться обратно в зал. Я промолчал. Пашка, не отпуская Олю, подошёл к нам вплотную и выдохнул — он, видимо, думал, что говорит шёпотом, чтобы слышали только я и он: — Очистите ап… апартаменты. Другие тоже трахаться хотят. Ольга захихикала. Макс покраснел и попытался отодвинуться подальше от Пашки. — Дебил, зачем так нажрался? — сказал я ещё на пару тонов тише. — Па-паашёл… — Пошёл, — согласился я и, потянув за собой Максима, проскользнул мимо Пашки. В последний момент остановился и всунул в его ладонь пачку презервативов, бросив напоследок: «Тебе нужней». Мы же спустились по лестнице и побрели по аллее, слабо освещённой редкими фонарями. Я поймал взгляд Максима и увидел, что он улыбается. — Что? — спросил я. Он покачал головой. — Просто так. Потом обнял меня за пояс и спросил: — Теперь ведь можно? Я пожал плечами и тоже обнял его. Мы миновали так несколько поворотов. Фонарей вокруг уже не было, и музыка позади стихла. Я остановился и повернулся к Максу, рассчитывая его поцеловать. Не успел. Глаза Макса расширились, рот раскрылся, но причин этого я не понял, потому что всё потонуло в тупой боли в затылке. — Витька… — выдохнул Макс, а совсем с другой стороны я услышал какое-то пошлое улюлюканье. — Во, бля, попались голубки. Пользуясь тем, что я отпустил Макса, мне завернули руки за спину. Напавших на меня я всё ещё не видел, только расслышал знакомые голоса и узнал Серёгу с Ванькой. Сопротивляться я тоже толком не мог. Перед глазами всё плыло, и мне хватило сил только выдохнуть: — Уроды… Меня не слышали, и к лучшему, наверное. Максу тоже завернули руки — того, кто держал его, я видел, это был Белобрысый. Нас обоих подтолкнули куда-то в сторону газона. Макс с ужасом смотрел на меня, не зная, сопротивляться или нет. А я и сам не знал. Очень уж много их было. Попробовал рыпнуться и тут же взвыл, почувствовав, как подкашивается колено. Дальше меня тащили уже волоком. Вытащили на какую-то поляну и, завернув руки ещё дальше назад, привязали к дереву. В центре поляны горел костёр, на котором парни уже жарили шашлыки. Артём сидел на бревне около костра и пил какую-то бражку из мутной полуторолитровой бутылки. — Опачки, — сообщил он, завидев нас, но вставать не стал. Серёга с Ванькой — а это оказались они — закончили связывать мои руки и устроились рядом с ним. Артём тут же протянул баклажку одному из них, и она пошла по кругу. Я всё пытался высмотреть среди этих уродов Пашкино лицо и потребовать объяснений, но Пашки не было. Макса привязывать не стали. Чтобы удерживать его — хватило одного Белобрысого, хотя Макс рвался из его рук как мог, не сравнить с его обычной покорностью в школе. На него как будто нашла какая-то непонятная ярость. Он кричал, требовал отпустить нас, называл парней уродами и сволочами, но те не обращали на него никакого внимания. Так длилось минут пятнадцать. Пацаны просто выпивали. Я мучительно натягивал верёвку, пытаясь высвободить руки, но только туже затягивал узлы. Макс ругался, пока не выдохся. Ситуация изменилась, когда Белобрысый пожаловался: — Бля, мужики, ну мне чё, до утра так стоять? Парни обернулись к нему. Артём, как раз державший в руках бутылку, передал её Серёге и вытер губы рукавом. — Да не, не надо до утра. Он встал и подошёл ко мне. Надо сказать, он был трезвее того же Пашки, но глаза его горели каким-то диким, первобытным огнём. Без замаха Артём врезал мне под рёбра. Я только выдохнул и сжал зубы. — Чё, нравится пацанов ебать? Я молчал. Артём дёрнул меня за волосы до боли, заставляя запрокинуть голову. — Отвечай. — Нахер иди, урод. — Ты туда сам щас пойдёшь. Артём прижался ко мне всем телом, и я ощутил его неслабый стояк. Мне стало тошно. Странно, что меня вообще не вырвало прямо на него. Одно дело мой сладкий Максимка, а другое — это воняющее перегаром чмо. — Развяжи, поговорим, — предложил я, в очередной раз пытаясь высвободить руки. — Вот ещё, — Артём отошёл и плюнул мне в лицо. — Педикам слова не давали. Я рванулся ещё раз, так что верёвки до боли врезались в руки, но бесполезно. Артём отошёл, но радоваться было рано. Вместо меня он подошёл к Максимке, наблюдавшим за всем происходящим расширившимися от ужаса зрачками. Когда пальцы Артёма легли ему на подбородок, он дёрнулся как-то особо сильно, но вырваться так и не смог. А Артём сначала коротко и жадно поцеловал, отчего Макс завертелся ещё сильнее, а затем знакомым жестом надавил ему на щёки и плюнул в открывшийся рот. — Знай своё место, подстилочка. — Сука! — не выдержал я, но новый рывок только сильнее вдавил веревку в мои руки. — Чё, не надумал там договор выполнять? — Ненавижу, — процедил Макс. — Ну мне не очень-то и нужна твоя любовь, — Артём хохотнул, и ребята поддержали его взрывом гоготания. Ванька и Серёга встал со своих мест у костра и теперь стояли рядом с ним. — А ну, пацаны, как мы на истории учили? Серёга подошёл к костру, подцепил торчавшую из огня головню и подошёл ко мне. — Знаешь, чё с такими пидорками в XIII веке делали, а, Витёк? — спросил он меня. — Нахера? — спросил я, внимательно наблюдая за приближавшейся ко мне головнёй. — Не надо, — выдохнул Макс, когда та была уже в десятке сантиметров от моего лица. — Что это вдруг? — Я согласен. Уймись, Артём. Убери это. — Во…. — возглас Артёма поддержали и Ванька с Белобрысым. — Недолго-то и ломался. Серёга убрал головню от моего лица. — Руки ему освободи, — приказал Артём, и только тут я увидел, что Белобрысый успел связать руки Макса за спиной. Теперь верёвка упала на траву. — Давай, чтоб по первому классу, — хохотнул Белобрысый у него из-за спины и толкнул Максимку на колени. Я в упор смотрел на Макса и не знал, что должен делать. Что? Орать: "Не надо, Макс, стой"? У меня перед глазами всё ещё стояла головня, но я ещё раз попытался рыпнуться, только совсем уж вяло. Тихо, даже не знаю, слышал он меня или нет, прошептал: — Максимка, не надо… Макс не слышал или не слушал. Парни окружили его со всех сторон, но Артём тут же одёрнул их. — Зрителям не видно, — сообщил он и оттолкнул Серёгу в сторону, давая мне обзор. Макс не успел отвести взгляд, и на секунду наши глаза встретились. Не знаю, что в них было. Мольба. Тоска. Безысходность. Его будто рвали на части. Уже тогда. А потом Артём опять взял его за подбородок и повернул лицом к себе. — Ну, тёлочка, начинай. В наступившей тишине вжикнула молния. Я зажмурился, но даже с закрытыми глазами видел, как бледные Максимкины губы смыкаются вокруг синеватого от проступающих вен члена Артёма. Глаза я закрыл лишь на секунду, потому что мне тут же стало стыдно. Было слишком просто уйти. Бросить его одного. А впрочем, может он этого и хотел? Я не знаю, но тогда мне казалось, что не смотреть нельзя. Ведь он же не может отвернуться. Всё было так, как я себе и представлял. Артём взял его за затылок, направляя. Я никогда так не делал. Макс мог делать только то, что хотел — и так должно было остаться. Но Артем считал иначе. Он почти уже нанизывал голову Максима на свой член, а потом резко отпустил, передавая Серёге, как бутылку браги совсем недавно. Тот стоял уже расстёгнутый и сразу же до конца ткнулся Максиму в рот. Я не знаю, что чувствовал он, а мне захотелось плакать. — Максим… — прошептал я одними губами. Этого никто уже не мог слышать в звуках поглотивших поляну вялых перебранок. — Да ничё так умеет, девчонки так не берут, — сообщил Серёга, передавая Макса Ваньке. Тот запрокинул голову и, одной рукой удерживая затылок Максима, принялся размеренно вбиваться в его рот. — Зубы бы выбить, чтоб не мешались. Мне стало страшно. Они могли. Белобрысый отобрал голову Макса у дружка и насадил на себя. — Давай, лижи, не расслабляйся. Расслабиться Максу и не дали. Артём достал откуда-то нож и, распоров пояс его джинсов, стащил обрывки вниз. Потом развернул Макса так, чтобы тот оказался к нему спиной и, дёрнув за бёдра, заставил встать на четвереньки. Член Белобрысого тут же выскользнул изо рта Максима. Белобрысый издал недовольный возглас и ударил Макса по лицу. — Охуел, бля? — Тихо, тихо, — успокоил его Артем, — помоги лучше. Надо его поставить, чтобы всем удобно было. Они скрылись где-то между деревьев и вернулись с какой-то грязной доской. Поколдовав немного, перекатили брёвна, на которых сидели вначале, и установили доску сверху. Максима потянули за руку. — Пошли, принцесска. Его заставили влезть на получившееся сооружение. Всё равно было низковато, но париться дальше парни не стали. Артём первым устроился позади него. Провёл пальцами по ложбинке между ягодиц — почти нежно. Плюнул и вошёл рывком. Максимка коротко всхлипнул от боли и затих. Он не произнёс больше ни звука за всю ночь. Только потом, утром, я увидел искусанные до крови губы. Они пошли по кругу — как в плохой порнухе. Один спереди, другой сзади. Я ещё сколько-то раз пытался вырваться, но чем дальше, тем сильнее мной овладевала апатия. Всё это было дурным сном. В реальности такого быть не могло. И то покорное тело на досках не могло принадлежать Максимке. И всё-таки всё это было. Я понял это неожиданно ясно, когда услышал вдалеке знакомый голос, звучавший как будто из зазеркалья. — Уроды, бля, нахер, ёбнулись совсем? — орал Пашка откуда-то из-за деревьев. Он выскочил на поляну как чёртик из коробочки, и двое незанятые делом тут же обернулись к нему. Пашка жахнул по дереву рядом со мной оказавшейся у него в руках бутылкой с пивом, так что брызги полетели мне в лицо, а потом резко резанул по верёвкам. Я чуть не рухнул тут же на землю, не до конца ещё понимая, что происходит, и первый удар Серёге достался всё-таки от Пашки. Потом уже я очухался и, бросившись следом, оттащил ебавшего Макса Белобрысого и врезал ему со всей дури. Макс осел на доски, я видел как разъезжаются его ноги, но было не до того. Этих уродов было четверо против нас двоих, а у меня всё ещё ныло колено, но это, бля, им не помогло. Мы их всё-таки отделали. Отделали напоследок, и Пашка даже успел заехать Артёму по башке своей бутылкой, так что тот ко всему прочему провалялся в больнице две недели. И только когда Ванька с Артёмом лежали на земле неподвижно, а Серёга с Белобрысым драпали куда-то по газонам, я упал на землю рядом с Максом и притянул его к себе. Вот тут я увидел всё. И опухшие искусанные губы. И раскрасневшиеся мокрые щёки. И дрожащие в моих руках плечи в съехавшей набок рубашке. Макс старательно прятал взгляд, а я сидел как дебил и просто не мог его отпустить.