Трасса длиною в жизнь

Пока я думал, как мне объяснить Максу, что всё лето меня дома не будет, Кристиан по сути сделал это за меня. Погода уже стояла весенняя. В праздники прошли первые дожди, и теперь солнышко играло на лужицах, усыпавших трассу. Макс сидел на какой-то газетке в первых рядах пустующей трибуны у самого старта и наблюдал, как я наматываю круги — я был единственным идиотом, вышедшим на тренировку пятого мая, и не в последнюю очередь потому, что моя «семья» полностью поддерживала моё увлечение — Славика жена утащила на дачу, а Яр улетел отдыхать на все десять дней. Кристиан тоже приехал на трек — правда, к обеду, и явно собирался уехать часа в три. И всё же мы с ним пересеклись. Когда я остановил машину на финише, Макс встал и, перепрыгнув через бордюр, пошёл ко мне, чтобы, как обычно, рассказать, где я накосячил — сверху это всегда видно лучше, чем из салона автомобиля. Он не успел ничего сказать, когда рядом с нами появился Кристиан. Пожал мне руку, внимательно оглядел Макса и спросил, снова поворачиваясь ко мне: — Ты помнишь наш разговор? — Не очень, — ответил я осторожно. — О переезде в Европу. Я открыл рот, посмотрел на Макса и снова закрыл. Макс слушал внимательно и едва заметно хмурился. — Помню, — сказал я наконец, — но я вам ещё тогда сказал, что меня это не устраивает. Мне здесь вполне неплохо. — Хочешь как Вячеслав — навсегда застрять в местной лиге? Я не ответил и снова посмотрел на Макса. — Это правильно, — сказал тот вдруг, — я не вижу, что тебя тут держит. И всё-таки это меня не убедило. — Потом поговорим, а? — сказал я ему и опять повернулся к Кристиану, когда тот перебил меня: — Потом не будет. Шеф ищет третьего гонщика в европейский состав. Я промолчал. Как ни крути, а готового ответа у меня не было. Кристиан же явно ждал этого самого ответа прямо сейчас, и я спросил: — Когда выезжать? В смысле, мы же говорим об этом сезоне? Когда первая гонка? — Первая гонка будет в Брюсселе четырнадцатого числа. Но ответ нужен раньше, — если ты не поедешь, я предложу Ярославу. — Но… почему не сразу ему? — Потому что это деньги, Виктор. Большие деньги. И шеф не будет тратить их на развлечения Ярослава. Ему нужна команда, которая сможет победить. И всё равно мне было нечего сказать. — Когда нужен ответ? Кристиан поколебался. — Думай до вечера. Я кивнул и, взяв Макса за плечо, потащил к раздевалкам, забыв даже отогнать машину. Время до вечера мне не понадобилось. Только час, чтобы усадить Макса за стол в кафешке и, испытав противное чувство дежавю, спросить: — Что значит, ничего не держит, а ты? А отец, а фирма? — Не паникуй, — Макс пригубил поставленный перед нами кофе. — Я так понял, мы говорим о том, чтобы поехать на лето в Европу. Переезжать насовсем я смысла не вижу. Про фирму ты что-то нечасто вспоминал в последние месяцы. Думаю, она прекрасно обойдётся без тебя. — А ты? — А я поеду с тобой, — Макс усмехнулся и сжал двумя руками чашку, будто согревая пальцы, — по старой схеме, помнишь? Номера двухместные. Меня-то точно ничего здесь не держит. И, если честно, — он улыбнулся одним краем губ, — я был бы рад посмотреть на настоящие гонки. Да ещё и изнутри, — он помолчал, — если Кристиан не будет против, то, может, в команде найдётся место? Ну, я не знаю, я мог бы быть пресс-секретарём или, — он усмехнулся, — переводчиком. — Не думаю, что мне позволят иметь личного пресс-секретаря, — сказал я, — но дело не в этом… Ты хотел поступать, нет? Макс повёл плечами. — Не знаю. Ну, понимаешь… Я тут почитал учебники… в общем, не думаю, что мне так уж надо знать историю живописи, чтобы рисовать. Да и диплом на выставках не спрашивают. — Нет уж, Макс, хватит! Один раз профукал возможность, второй я тебе не дам. Давай, поступай. Макс поджал губы и мрачно посмотрел на меня. — А ты? Я пожал плечами. — Ладно, — сказал он наконец, — возьму с собой учебники. В июле слетаю на экзамены — и всё. Да там и не надо ничего особо сдавать — только рисунок, а теорию мне по первому образованию засчитают. — Вот и отличненько, — я улыбнулся и потянулся за поцелуем. Вечером я позвонил Кристиану. Тот согласился, что нет особой разницы, где я буду обитать зимой, тем более, что неизвестно, возьмут ли меня в команду на будущий год, а вот присутствие Макса у него энтузиазма не вызвало. — Это лишний груз и солидное пятно на репутации, — сказал он сходу. — Во-первых, он может работать у нас переводчиком… — Я уже видел, как он переводит, — отрезал Кристиан, и я порадовался, что Макс не слышит нашего разговора, — Мне второй раз такие сцены не нужны. — А мне нужен Макс! — я глубоко вдохнул, заставляя себя успокоиться. — Сцен не будет, — пообещал я, — мы уже не дети. Свои отношения выясним дома. Кристиан помолчал. — Я могу взять переводчика, — сказал он, — но открытый гей нам не нужен. Это будет скандал. Мы потеряем спонсоров. — До сих пор вас это не беспокоило! — До сих пор ты и денег особо не приносил! Мы оба замолчали. Я приоткрыл дверь и выглянул на кухню, где Макс, задумчиво напевая, пересыпал какие-то крупы. Вспомнил, как ещё в школе он требовал от меня открытых отношений. Вздохнул. Закрыл дверь и прислонился к ней спиной. — Хорошо, не будет никакой огласки. Просто переводчик. Я же не обязан брать в переводчики длинноногих тёлочек, так? — Так, — Кристиан заметно успокоился. — Я закажу второй билет. Вылет послезавтра утром. *** Эти соревнования прошли… Странно. Хотя они, пожалуй, прошли лучше, чем я ожидал. Я снова, впервые за полгода, увидел Макса посреди всей этой дорогой мишуры — в костюме от Армани, с уложенными волосами и королевским спокойствием на лице. Из него и правда вышел хороший переводчик — так что первое время меня всё терзала совесть за сцену, устроенную зимой. Макс вёл себя так, что не бросался в глаза, не раздражал, не выпячивал своё присутствие — и в то же время его мягкий голос благостно действовал на всех, кому он переводил мои фразы, неуклюже звучавшие даже на русском. Он отлично ощущал особенности менталитета представителей разных стран и знал, с кем нужно говорить мягче, а с кем твёрже, с кем можно перейти на дружеский тон, а с кем следует остаться в рамках официального этикета. Как-то я спросил его, почему он не попытался стать переводчиком после ВУЗа, но он лишь повёл плечами, поморщился и попросил больше об этой части его жизни не говорить. Я согласился, потому что уже не видел в этом особой нужды. Новость о том, что мы должны сохранять отношения в тайне, он воспринял более спокойно, чем я ожидал, хоть я и видел, что его это не обрадовало. И со временем нам всё же пришлось вернуться к разговору о его статусе рядом со мной. Сами гонки тоже шли как по маслу. От одного того, что я видел его за стеклом офиса или на трибуне, у меня и моей машины будто вырастали крылья. Уже к середине июня на моём счету было шесть вторых мест и два первых. К началу августа стало ясно, что ещё одна чистая победа выведет меня в финал гран-при Европы. Дирекция — здесь нас курировал уже другой директор, обслуживали машины другие механики, и вообще всё моё окружение полностью сменилось, а влиться в него и запомнить всех по именам мне никак не удавалось, потому что я и без того уже сходил с ума от стремительной смены декораций — дирекция начинала нервничать. Нас с Максом несколько раз вызывали в кабинет нашего непосредственного куратора Дэвида, где Дэвид проводил долгие детальные внушения на тему того, как важно для меня принести ещё одну победу команде. Другие гонщики смотрели на меня, зелёного новичка, волком, и один раз дело даже дошло до драки, и тем не менее их отношение ко мне ничего не могло поменять. Я выходил в финал, а они нет. В общем, это был напряжённый сезон. Макс стал единственным постоянным фактором. Он поддерживал меня непрестанно, хотя иногда мне казалось, что он сам готов сорваться, когда очередная беспардонная журналистка едва не висла у меня на шее, делая вид, что пытается взять репортаж. Когда возбуждённые болельщики не пропускали меня к нему, а он стоял в сторонке и просто устало улыбался, глядя на всё это безумие. И мне было обидно как в детстве, что он стоит там один, такой красивый, такой нужный и дорогой мне, но я не могу просто обнять его — не в номере, когда мы спрячемся за каменными стенами, а здесь и сейчас, прямо на треке, пока меня ещё не покинуло это безумное чувство победы. И не удивительно, что в конце концов он сорвался. Наш разговор за ужином начался с фразы, которую он произнёс спокойно и буднично, будто просил передать солонку. — Так будет всегда? Я поднял на него глаза, догадываясь, о чём он, но не желая развивать эту тему. Мы смотрели друг на друга несколько секунд. Он встал и прошёл по комнате. Я вздохнул, тоже встал и обнял его со спины. — Макс, ты знал, на что идёшь. — Да, я знал. Но это… я устал. Устал быть один. — Я с тобой. И я очень благодарен тебе за то, что и ты со мной. Макс покачал головой. — Где? — спросил он. — Посмотри, мы с тобой даже ужинаем в номере изо дня в день. Ведь какой ужас — подающего надежды гонщика из России Виктора Щевлёва застанут в ресторане с его переводчиком! Я вздохнул. Представил себе лицо Кристиана и сказал ровно: — Если выиграю, поцелую тебя прямо перед камерами. Макс резко развернулся и внимательно посмотрел мне в глаза, видимо пытаясь понять, сколько правды в моих словах. — Я сказал, — повторил я, — я сам устал, Макс. Я хочу быть с тобой. Даже больше, чем побеждать на гонках. — Не боишься? — спросил он тихо. — Боюсь. Но ты прав. Так не может длиться всегда. И в тот день, когда начиналась гонка, от которой зависела не только моя победа в этом сезоне, но, возможно, и вся моя дальнейшая жизнь, я не знал, чего боюсь больше — победы или поражения. Но Макс сидел в первом ряду, внимательно, выжидающе глядя на меня. Чуть щурясь, будто пытаясь разглядеть что-то. И я понял, что мне снова будет неимоверно стыдно, если я проиграю. Это будет слишком лёгкий выход. Я должен был победить. Эта гонка, длившаяся всего десяток минут, казалась мне самой длинной в моей жизни, и, когда я пересёк финишную черту, мне казалось, что моё сердце остановилось. Я выскочил из машины и в ослепляющем свете вспышек фотоаппаратов попытался разглядеть Макса. Он стоял у выхода на трассу. Люди толкаясь неслись мимо него, а он стоял, видимо, не зная, можно ли подходить, или я передумал. Я поймал его взгляд и кивнул. Они с журналисткой с Евроспорта приблизились ко мне почти одновременно, и прежде чем она начала лопотать что-то по-английски, я притянул его к себе, так как никогда не притянул бы переводчика. Вдохнул опьяняющий запах его парфюма, исходивший от выреза его рубашки и жадно, безумно поцеловал, чувствуя, как утоляется наконец та жажда, от которой, как я думал, я уже смог избавиться. Я пил его как вино, не слыша ни голосов репортёров, ни щёлканья фотоаппаратов. А когда отстранился — встретил абсолютно пьяный взгляд его глаз. — Я люблю тебя, Вить. — Ты уже говорил когда-то. — Это было давно, и я не понимал толком, что говорю. А теперь — точно знаю, что люблю. *** Виктор сделал последний глоток чая и поставил чашку на стол. — Вот и всё. — Всё? — Да. На следующее утро я понял, что не могу сесть за руль. Я промаялся около недели. Дэвид сходил с ума. Мне звонил Кристиан. Оба бесились. Но я ничего не мог сделать. Я просто не мог залезть в машину. Я глотнул чая из собственной чашки, выигрывая время на размышления. — У вас были проблемы, связанные с этой оглаской? — Так, — Виктор усмехнулся, — по мелочи. Кристиан побесился немного. А вот европейское руководство отнеслось ко всему достаточно спокойно. Кристиан думает — это потому, что им уже некуда деваться. Им надо вытолкнуть меня на трек. — Вы боитесь, что они не продлят контракт на следующий год? Виктор помолчал, будто прислушиваясь к себе. — Да нет, знаете, не боюсь. У меня за лето было четыре предложения от других команд. Самое страшное, что может случиться — меня в самом деле заставят переехать в Европу. — И тогда вы потеряете Максима? — Нет, — он покачал головой, — Макс поедет со мной. Мы с ним это уже обсуждали. Не исключено, что в Европе у него будет больше возможностей продвинуть свои работы на рынок. — Но чего-то вы всё-таки боитесь. Может, проигрыша? Витя пожал плечами. — Боюсь, отчасти. Но… Это что-то большее. Знаете, у меня такое чувство, как бывает перед надвигающейся грозой. Вот так разберёшь всё по полочкам — ну что тебе может сделать гроза? Я уверен и в команде, и в себе, и в победе, и в Максиме. Но я… Просто не могу. Я чувствую, должно произойти что-то страшное. Что-то, что сломает нашу жизнь. Я помолчал. — Вы сами говорите, нет никаких рациональных оснований для такого страха. Виктор развёл руками. — Я же не Нострадамус. Наверняка есть что-то, чего я не предвижу. Так… — он запнулся, — так бывает всегда. Понимаете? Как только мне начинает казаться, что у нас всё хорошо, происходит что-то страшное. Это страшное заканчивается больницей для меня и непрекращающимся кошмаром для него. И мы расстаёмся. Хотя нет никаких причин. Хотя глупо расставаться, когда мы можем пережить всё это вместе. Я не хочу вернуться в тот кошмар, где меня вечно мучило чувство вины. Ещё больше я не хочу, чтобы он снова вернулся в свой собственный кошмар. Я боюсь за него. Если что-то случится со мной, что он будет делать. Боже… — Виктор закрыл глаза и глубоко вдохнул, — я не знаю. Наверное, единственный выход запереть меня в комнате с мягкими стенами. И его в соседней. Чтобы мы не смогли навредить себе даже сами. — Но так не бывает. Вы верно сказали Максиму, это — жизнь. — Это жизнь, — повторил Виктор, — но многие проживают жизнь, не испытав и десятой доли того, что пришлось пережить Максу. И я не хочу… Не отдам его больше никому. Я скорее сам умру… — Прекратите. Виктор замолчал. — Вы паникуете, Виктор, это верно. Но вы же и сами понимаете, что у вашей паники нет разумных оснований. Он молчал. — У нас с вами осталась ещё неделя. Мы разберём все варианты, все ваши страхи. Вы поймёте, что повода бояться нет. — Это бессмысленно. Что, если настоящую угрозу я даже не вижу? — Спросите у своих близких. У людей, которые всегда были с вами. Кто-то из них осуждает то, что вы делаете сейчас? Виктор покачал головой. — И всё же спросите, видят ли они сейчас негативные перспективы. Завтра мы встретимся и обсудим их все ещё раз. И… если вы не против, с ним я тоже хотел бы поговорить.