Трасса длиною в жизнь

Сутки полного ада. Сутки я сидел в приёмной чертовой больницы, не зная, чем, собственно, закончится эта поездка. Сидел и думал. Сначала я думал о том, что Витька был прав. Не надо было ему ехать. Он сам не верил, что доедет. Сам знал, что этот день ничем хорошим не закончится. Говорят, у того, кто скоро умрёт, перед смертью бывает вот такое странное предчувствие. А я, как дурак, называл это мандражом… Хотелось бы мне обвинить в случившемся хоть кого-то — механиков, психолога, Кристиана… Но, честно сказать, я прекрасно понимал, что это я уговорил его. Если бы я не усадил его в машину едва ли не силой, он поддался бы своему предчувствию и отказался от участия в гонке. Если бы… если бы… если бы… Если бы я в самом деле думал о нём, а не о победе? Что, если они оба были правы? Любил бы я Витю, если бы он не был в школе самым сильным из парней? И разве не разочаровывался я в нём, когда оказывалось, что он далеко не такой смелый, каким должен быть настоящий техасский рейнджер? Я не люблю слабаков. Пожалуй, это бессмысленно отрицать. И я не хочу быть одним из них. Так что, выходит, этот врач прав, и я в самом деле требовал от Вити стать победителем? Мысли были какие-то несвоевременные. За них меня мучила совесть, потому как думать надо было о Вите, о том, что будет с ним. Но они лезли в голову сами, и я долго не мог дать себе ответ. Весь первый день и всю первую ночь я думал о том, как так вышло, что Витя вышел на трассу. О том, зачем я уговаривал его, и о том, как могло случиться так, что он въехал в этот чёртов парапет. Он же всегда водил аккуратно. Он мог проиграть на этой аккуратности, но вот въехать в парапет… это было исключено. И если на все остальные вопросы я ещё мог придумать какой-то ответ, то на том месте, где я пытался представить, как Витька, будто сев в первый раз за руль моего Шевроле, вместо тормоза жмёт газ, мозг будто переклинивало. Начинала болеть голова, и связность мыслей исчезала напрочь. Я начинал вспоминать Базу, этот чёртов Шевроле — который я, кстати, любил. Потом Витькин Порш, который так и не решился продать за семь лет — ведь его касались Витины руки. И каждый раз заглядывая под капот, я представлял, как Витя копается в его внутренностях. Потому я и попросил его перекроить мой новенький БМВ. Пофиг даже, лучше он стал бы от этого или хуже — просто я всегда знал бы, что кусочек Вити со мной. Хрень это всё. Как я мог не любить его, если даже в Англии с Русланом, уже понимая, что Витя и не собирается меня искать, всё равно думал о том, что он просто есть где-то там, в далёкой Москве? Как я мог не любить его, если в тот, первый раз, когда мне пришлось вызывать ему скорую, у меня в сердце будто когти впились? И если бы я не любил его, разве… разве я бы стал шлюхой, чтобы только спасти его? Часам к четырём утра я вдруг понял, что до того момента, когда увидел на трассе его горящий Ниссан, такой страх я переживал только однажды — в тот момент, когда Артём спросил, как поступали с геями в 11 веке. Витька не учил историю — сто процентов. А я учил и знал, что геев сжигали, как одержимых. Я видел, что у этих уродов совсем нет крыши — напрочь. Что они способны уже на что угодно со своей мутной бражкой в пластиковой бутылке. Они бы даже, наверное, наутро пожалели о том, что сделали — только кому, нахрен, это было бы важно? Мне тогда стало так страшно, что в голове билась одна единственная мысль — что угодно. Пусть что угодно, только не это… Кто же знал, что потом будет так противно. Но если бы я мог сделать это ещё раз… Я бы никуда не делся. Потому что всё равно Витька должен был жить. Может быть потому, что к утру эти мысли и этот момент полностью заняли мою голову, когда в шесть врач вышел из операционной и сказал, что сделано всё возможное, но нужна ещё операция, и её страховка не покрывает, имя Альберт пронеслось в голове само собой. — Сколько? — спросил я всё же, прежде чем делать глупости. Врач пожал руками. — Это узнаете в регистратуре. — Она нужна срочно? Чёрт, как вы можете посылать меня в регистратуру, когда он… Он вообще выживет? — Скорее, да, — врач серьёзно нахмурился и посмотрел на часы, потом на меня, — послушайте, я не волшебник. Я сделал все, что мог в этой ситуации. У него черепно-мозговая травма, и я пока не могу предсказать, в каком состоянии он придёт в себя… Если придёт. Простите, у меня ещё одна операция. И пока мы с вами разговариваем, умирает кто-то ещё. Я упал в кресло. Взял в руки телефон и пролистал список контактов. Не знаю зачем — ведь я ещё не знал ни цены, ни состояния. Наверное, мне просто нужно было с кем-то поговорить, но единственным человеком в моей небольшой записной книжке, кто стал бы слушать про Витю, был Кристиан — просто потому что ему, как ни кому, Витя нужен был живым. Я набрал его номер и представился. — Да… Да, узнал, — сообщил Кристиан рассеянно. — Извините, что так рано, вы в курсе? — Да… Да, я в курсе. Примите мои соболезнования. Меня вдруг накрыла такая злость, что будь он рядом, я бы ему врезал. — Он ещё жив, — прошипел я. — Да? Да… правда. Послушайте, Максим. Такое случается. У нас опасный спорт. Я даже пропустил мимо ушей это самое «у нас» от человека, который вряд ли сам хоть раз выходил на трассу. — Ему нужна операция, он может рассчитывать на поддержку фирмы? — М… Максим, простите, не помню отчества… видите ли, Виктор больше не в моём ведении. Если вы рассчитываете получить какие-то страховые выплаты, вам лучше связаться с куратором европейского состава. Я откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. — Я тут не знаю никого толком, — сказал я и, подумав, добавил, — и Витя тоже. Мы ведь оба понимаем, что здесь никто не заинтересован в нём. А вы… Вы знаете его семь лет. Простите, мне трудно поверить, что вам абсолютно всё равно. — Мне не всё равно. Я уже сказал, что очень собо… сочувствую вам. Но я не так богат, чтобы спонсировать лечение всех пострадавших гонщиков из собственного кармана. — Но вы же организовали психотерапию! — Собственно, это часть проблемы. В этом сезоне Виктор обошёлся нам весьма недёшево. Мы с самого начала рисковали — ведь никто из нас не знал, выиграет ли он хоть одну гонку на европейском уровне. Боюсь, что теперь стало ясно, что расходы себя не оправдали. — Расходы, — повторил я, не открывая глаз. И какой смысл говорить человеку, мыслящему категориями расходов и прибыли о том, что человек, которого он знал семь лет, умирает? — Извините за беспокойство, Кристиан. — Ничего страшного. Я мысленно с вами. — Само собой. Я повесил трубку. Вставать не хотелось, но я чувствовал, что если не встану и не спущусь в регистратуру сейчас — утону в накатившей волне безысходности и не встану уже вообще. Я поднялся и двинулся по коридору. Спустился и долго смотрел, как девушка в белом халате набивает что-то в компьютере, пока она не подняла на меня глаза. За её спиной я уловил в зеркальной дверце шкафа своё отражение — со спутавшимися волосами, кое-как собранными в хвост, и глубокими тенями под глазами. Я походил на мертвеца, и даже странно, что она меня не испугалась. Может, таких тут много в шесть часов утра? — Я с господином Щевлёвым, — объяснил я, — врач сказал, вы проконсультируете. — А… да. На бейджике на правой стороне груди девушки виднелось имя: Ирэн, и я тихонько попробовал его на вкус. — Ирэн… — Да… простите, мистер… — Просто Максим. — Максим. Тут… довольно сложный случай. Ожоги и …. — Простите, — я с силой потёр виски, — не надо, не описывайте мне. Просто скажите, сколько будет стоить лечение. Нормальное полноценное лечение. Я всё равно ничего в этом не понимаю. Просто… просто хочу, чтобы он пришёл в себя. — Простите, — сказала она мягко и коснулась моей руки, — я сейчас… посмотрю. Она снова уткнулась в монитор. — Чтобы он пришёл в себя, нужно ещё две операции до конца недели. И, это не моё дело, но, скорее всего, потребуется пластика… Лучше сделать её сразу же. — Сколько? — Тридцать… может, сорок тысяч. — Тридцать тысяч евро? — Да, где-то так. — Спасибо, — сказать что-то ещё не было сил. Я отошёл и упал в кресло. «Тридцать…». Может, квартиру продать? Да только кто её купит до конца недели. Как, впрочем, и машину. У Витьки могут быть деньги… а могут и не быть, он за этот год слил всё, что мог, и не без моего участия… Чёрт. Телефона его отца у меня не было, и это был последний человек, которому я хотел бы объяснять ситуацию. Я снова взял в руки телефон и принялся просматривать контакты. Альберт. Первый по алфавиту и первый, кому имело бы смысл позвонить — что я и сделал. — Тридцать тысяч евро? Максик, это много. При всём желании, я тебе за неделю столько заказов не наберу. А если и наберу, то к концу недели ты будешь как половая тряпка, нам такие работники не нужны. — Может, спец-прайс? — предположил я. По спец-прайсу, работая с людьми с «особыми интересами», вполне можно было бы дней за десять набрать нужную сумму. Десять — это много, конечно, но если всё-таки удастся набрать хотя бы две трети, то остальное я найду. — Максик, ты в своём уме? Неделя по спец-прайсу? — А если сопровождение? Я в Германии сейчас… Могу прямо тут подхватить, ну, или… — Нет, Макс, извини. Если что появится, я позвоню, но если тебе нужны деньги — надо было работать весь год, а не вот так. Я не ответил. Попрощался и повесил трубку. Двинулся по списку дальше и запнулся на имени Элен. Элен — так называла себя мать с тех пор, как переехала в Париж. Могла бы она мне помочь? Не знаю. Это явно был вариант на крайний случай. Я пролистал дальше, остановился на строке Руслан и закрыл глаза. Так, не открывая глаз, щёлкнул по его номеру. Не отвечали так долго, что я плюнул и повесил трубку. Идиотская мысль. При чём тут Руслан? Надо просто найти способ заработать тридцать штук за неделю. И, кстати, — я усмехнулся, — был ведь вариант. Стритрейсинг. Раздобыть бы только тачку… Додумать я не успел, потому что раздался звонок. Я пару секунд таращился на высветившееся на экране фото Руслана. Палец сам подполз к иконке отбоя, но в последний момент я всё-таки нажал «Принять вызов» и поднёс телефон к уху. — Да. — Максим? Я облизнул губы. — Да. Тишина. Такая долгая, что хочется повесить трубку. — Ты звонил? — уже мягче. В первый момент он говорил так, будто стоял посреди горящего здания. И снова тишина. Потому что теперь уже мне нечего сказать. — Рус… — Что? Что? Как у тебя дела? Как погода в Лондоне? Мне понравилась новая коллекция твоей матери? Тут за стеной умирает мой любовник, ты не хочешь помочь? Нет, не отключить капельницу, а… — Рус, мне деньги нужны. Ты… Тишина. Чёртова тишина, тяжёлая, как свинец. — Вот как… Холодно. Так холодно, будто между нами ледяной вакуум космоса. И он прав, тысячу раз прав — какое право я имею у него просить денег? — Может быть. А что я за это получу? — Что? — приходится прокашляться, иначе, чувствую, голос подведёт, — что ты хочешь? — Ты знаешь, Макс. Я хочу тебя. Целиком. — Насколько? В трубке такое ледяное молчание, что даже я начинаю медленно понимать, что только что сморозил. Продаю себя Русу как клиенту. Да я бы сам себе вмазал за такое… — А сколько нужно денег? И тут меня несёт… — Нужно тридцать штук евро. Это примерно сорок штук баксов. Я беру штуку за вечер, так что, думаю, месяц и десять дней было бы в самый раз… Тебе могу сделать скидку и добавить десять дней. Он меня даже не спрашивает, что за хрень я только что сказал. И не думаю, что догадывается, что я не в первый раз беру за это деньги. А может, как раз догадывается — он же не дурак… — Макс, я так не буду считать. Я помогу, если ты вернёшься ко мне. Насовсем. И вот это, пожалуй, то, к чему я не готов. — Спасибо, что предложил. — Позвонишь. Руслан жмёт отбой. Я открываю глаза и тупо смотрю на потолок над головой. Разговор двух сумасшедших… И я понимаю, в чём подвох. Даже не в том, что я не отделаюсь месяцем. Потом будут ещё тачки и ещё деньги, и я, в общем-то, не пожалею, что согласился. Это рай, в каком-то смысле. Это возможность иметь всё, что я захочу — здесь и сейчас. И я буду знать, что Витя где-то там, жив и здоров. И это ли не лучший вариант из тех, что у меня сейчас может быть? Разум подсказывает, что всё так, но что-то колет в груди и всё равно мне кажется, — что нет. Я снова беру в руки телефон и досматриваю список до конца. Он очень короткий. Друзей у меня нет. Несколько телефонов модельных агентств, двое постоянных клиентов… Замечаю, что иду по второму кругу, и останавливаюсь на имени матери. Долго-долго смотрю на него, потому что это может быть спасение. Если только палец, наконец, послушается меня и согласится нажать на экран. Он скользит вниз, и я снова выбираю номер Руслана. — Рус… Я тебе сейчас пришлю номер счёта. И… Куда мне прилететь? Рус молчит так долго, что я начинаю бояться — вдруг он передумал? Как вообще он может брать меня вот так, не глядя, не посмотрев на товар? Прошло семь лет, я мог растолстеть, мог стать наркоманом… что угодно. И на что мне нужны деньги, он тоже так и не спросил. — Ты можешь прилететь в Лондон? Я встречу тебя в аэропорту.