Трасса длиною в жизнь

— Я боюсь. Мы сидели в полумраке коридора, перешедшего на ночной режим. Витьку оперировали уже второй час. Ян покосился на меня и снова уставился на дверь. — Я тоже. Но говорят, что шансы на успех почти сто процентов. — Я не про это, — я сглотнул и отвернулся к двери. — Я знаю, что должен думать о том, как пройдёт операция, но не могу. — Плохо, — Ян всё-таки повернулся ко мне, — но в сущности нигде не написано, когда и о чём надо думать. — Ты прям как священник. Ян усмехнулся. — Давай, договаривай. Я тоже не могу думать о том, что от меня всё равно не зависит. — Ты спросил, почему я не думаю о том, что у вас тоже есть сердце… Так вот, я боюсь… Андрей считает, что я боюсь поражения. Наверное. Но я никогда так не думал. Я боюсь… ответной реакции. — Ты думаешь, что если всё будешь делать правильно, это защитит тебя от агрессии? — Не знаю… Это глупо. Может быть. Но я не об этом. Я боюсь поверить, что оно есть. Ведь тогда я могу разочароваться, как… в детстве. Ян слабо улыбнулся. — Мы все разочаровываемся, поверь. Я отвернулся, уже не желая продолжать разговор. Вот этого я и боялся больше всего — пренебрежения. — Знаешь, как я переехал в Москву? — спросил Ян вдруг. Я покачал головой, радуясь, что мы, кажется, меняем тему. — Я с четырнадцати тусовался со стритрейсерами в Саранске. Меня туда привёл парень, и мне понравилось. Казалось, там настоящая жизнь. Не то, что дома. Сам я гонял, но в гонках не участвовал, боялся. И не людей, а тупо аварии. Я же всегда был воспитанным мальчиком, и отец мне внушил, что в мире очень много опасных вещей. А вот Рим гонял на четверть и иногда в уличных заездах. Однажды ночью был такой чек-пойнт. Рим участвовал, а я просто ждал у финиша. Я помню, как показалась первая машина и с другой стороны улицы какой-то парень на дешевой мицубишке. Хер его знает, как его к нам занесло. Он не участвовал в гонке. Просто встретился бампером с нашим победителем. Дальше… было по-настоящему страшно. Пацанов смело как метёлкой. Через минуту уже никого не было. Я не знал, что делать. Мицубиси стоял на месте и непрестанно сигналил. Водитель оставался внутри. Подъехал Рим, открыл дверцу и крикнул мне, чтобы я забирался к нему. Он тоже явно собирался валить. Ян перевёл дыхание. — А я не мог. Просто не мог. Послал Рима нахер и побежал к этому мицубиси, на ходу уже набирая скорую. Водитель пострадал, но не сильно. И спасибо, конечно, не сказал. Да и медики смотрели волком — как на преступника. А у отца на носу как раз была предвыборная кампания, и тема со стритрейсингом естественно всплыла. И всем уже пофиг было, участвовал я или нет, меня реально записали чуть ли не в убийцы. Крутили информацию об этой аварии в каждом выпуске новостей так, будто это я того парня сбил. И отец, конечно, взбесился. Стал орать, что и так слишком много мне позволяет. Установил слежку, хотя следить уже незачем было — мне на Рима не хотелось даже смотреть. Потому что он свалил. А я по-прежнему считаю, что поступил правильно. Я плюнул на это всё и уехал в Москву поступать. Даже не знаю, следили за мной потом или нет… Пофиг. Ян вздохнул и посмотрел на меня. — Я очень хорошо запомнил, как Рим мне сказал, когда мы прощались, что я лох. Не надо было лезть в чужие дела, и сам бы не влип. А я никогда и не думал, что влип. Хотя обидно было, конечно. Ты, наверное, сейчас думаешь, что я равняю яичницу с постным маслом, и у тебя всё было куда круче и больнее, но я тебе скажу, что если ты поговоришь с Яром, он тебе расскажет тоже немало. У него очень сложные отношения с отцом. И весь его выпендрёж не на пустом месте. У нас у всех есть прошлое. Нам всем трудно начать доверять людям. Но я не предлагаю тебе верить в розовых пони. Я предлагаю тебе осознать, что мы все… люди. Мы все встречались и с предательством, и с ложью. Но редко кто из нас хочет зла другим. Обычно мы просто не видим, что причиняем кому-то боль. Я невольно стиснул зубы. — Полагаю, Артём тоже не хотел зла? Я даже не сразу понял, что говорю с ним о том, чего он знать не может и не должен, но Ян вдруг ответил: — Я думаю, Артём просто видел совсем мало. Его история была слишком короткой, чтобы он мог научиться задумываться о людях. Не знаю, что с ним теперь, но если он не осознал, что сломал свою и чужие жизни ради секундной прихоти, то он в самом деле неандерталец. И вот в этом вся разница — учимся ли мы на своих ошибках или нет. Витя учится. Учился. И Пашка тоже, хотя есть вещи, которые он так и не смог понять. А ты кем хочешь быть? Тем, кто принимает свой опыт и двигается дальше, или тем, кому всегда будет шестнадцать лет? — Мне не шестнадцать лет. — Не уверен. Я мрачно посмотрел на Яна. — Именно в шестнадцать лет обычно полагаются только на себя и в каждом видят врага. — Я не могу по-другому. — Можешь. Просто представь, что мы все люди. Я встал и прошёл по коридору из конца в конец. — Я не такой, как тогда, — упрямо повторил я. — Тогда и не бойся, что с тобой поступят как с тем, кем ты уже не являешься. Я резко развернулся, вдруг осознав. — Он рассказал тебе. — Да. — Когда? — Давно. Максим, он рассказал, потому что ему тоже нужно было с кем-то поговорить. А ты бросил его. Ты ушёл решать свои проблемы в одиночку, как делал это всегда, но ты не подумал о том, что ему тоже больно, пусть и иначе. Он, может быть, до сих пор винит себя. По крайней мере, винил очень, очень долго. — Я давно уже сказал ему, что он не виноват. Он и не должен был меня защищать. Я его об этом не просил. — Этого мало сказать. Ты продолжаешь вести себя так, как будто наказываешь его. — Я его не наказываю! — Нет. Ты наказываешь себя. Ты раз за разом загоняешь вас обоих в ту ночь. Вы вместе загоняете. Но так вы никогда не искупите своей вины. Пока вы не перестанете решать эту проблему по отдельности друг от друга, пока не перестанете закрываться и врать друг другу… Вы не переломите судьбу, которую пишете сами для себя. — Я не бросил его, — сказал я тихо, — в этот раз не бросил. — И это хорошо. Осталось только прийти к нему и позволить помочь тебе. И самому помочь ему. Я закрыл глаза и рвано вздохнул. — Если бы я мог… Прямо сейчас. Ян отвернулся и ничего не сказал. И только возвращаясь на своё место по правую руку от него, я увидел, что в глазах у него стоят слёзы. *** Операция закончилась около трёх ночи. Нас, естественно, в палату не пустили. Посовещавшись, мы установили порядок дежурств — первым спал я, как не спавший уже вторую ночь. Потом уже я подумал, что Ян меня обманул — он-то тоже не спал, хоть и был ещё дома. Он растолкал меня в половине седьмого, хотя мы договаривались спать по два часа, и, едва я продрал глаза, сообщил: — Очнулся. Сон как рукой сняло. Я подскочил и бросился к палате, едва не столкнувшись в дверях с сестрой. — Простите, — пробормотал я, даже не сообразив, что говорю по-русски, и она меня не понимает. Ян извинился за меня по-английски, и она отошла в сторону, пропуская нас внутрь. Впервые после аварии я увидел Витю — замотанного в бинты с ног до головы. Больше похожего на мумию, чем на себя самого. Изо рта у него торчала трубка, и приближаться к нему было страшновато. Я остановился у самого края кровати. Облизнул губы, разглядывая его, и тут понял, что губы, едва видные из-под бинтов, чуть заметно шевелятся. — Витюш… — выдохнул я. Увидел его руку, свободную от бинтов и, схватив его за пальцы, крепко сжал. — Витенька, всё уже хорошо. Всё будет хорошо. Любимый мой. Солнышко моё. — Не разговаривай, — Ян подошёл и опустился на корточки рядом с кроватью, вглядываясь Вите в глаза. — Мы тут рядом всё время, Вить. Тебе пока нужно отдыхать. Осталась одна операция. Ты уже идёшь на поправку. Макс будет тут — я его никуда не отпущу. Я вздрогнул и посмотрел на него, пытаясь понять, что стоит за этими словами. Моего плеча коснулись ещё чьи-то пальцы, и я увидел сестру. — Пора отдыхать. Я кивнул. Потом посмотрел на Витю. — Можно… Я не решился произнести свою просьбу вслух при Яне и потому прошептал её на ухо сестре. Она молча кивнула. Я наклонился и прикоснулся губами к его губам. И Витька ответил. Слабо, но явно поддерживая меня. Я чуть отстранился и прошептал: — Я люблю тебя, Витюш. Мы вышли в коридор, и я с трудом перевёл дыхание, а, обернувшись к Яну, увидел, что он тоже тяжело дышит. — Что значит ещё одна операция? — спросил я. На секунду мне показалось, что он не хочет отвечать, а потом Ян всё-таки произнёс: — Пластика. У него сильно обгорела правая сторона лица. Я сжал зубы. А потом сказал неожиданно для самого себя, обращаясь к Яну: — Всё будет нормально. — Наверно… Да. Мы просидели в приёмной ещё несколько часов. Ян в конце концов сдулся — вырубился прямо в кресле. Я растолкал его и сунул в руку ключи от номера. — Мы не сможем тут жить, — пояснил я, — Витьку ещё долго не выпишут. Будет лучше, если мы будем дежурить по очереди. Ян кивнул, хоть и не сразу, и, сказав: «Спасибо» — встал и, пошатываясь, пошёл на выход. Я просидел в коридоре до двенадцати. Витя больше в себя не приходил. Странно, но мне в голову больше не лезла всякая фигня. Стало неожиданно легко — уж не знаю, от того ли, что угроза миновала, или после разговора с Яном. Я твёрдо знал, что больше не уйду и не дам Вите уйти, что бы не произошло. Ян пришёл около двенадцати с пончиками и чаем. Теперь уже он отправил меня спать и, кое-как добравшись до номера, где в последний раз мы с Витей были вдвоём, я упал на кровать и отключился, не успев подумать вообще ни о чём. Проспал я почти двенадцать часов и встал разбитым, но тут же собрался и, побрившись — а вдруг Витя придёт в себя? — поехал в больницу. Так прошла ещё неделя. Витька изредка приходил в себя — иногда это выпадало на дежурство Яна, иногда на моё. Говорить он был не в состоянии, и мы просто заходили к нему и говорили какие-то глупости, обещали, что всё будет хорошо. К концу недели портье осторожно поинтересовался, насколько мы планируем продлевать номер и когда будем платить. Говорить об этом Яну я не хотел. Заплатил за неделю вперёд и стал думать, где брать деньги. Снова вставал вопрос, который мне так и не удалось решить. Ян, в сущности, был прав — мне, видимо, по-прежнему было шестнадцать и все прошлые двенадцать лет я провёл в другой вселенной, куда теперь попасть не мог, да и не хотел. Искать в Германии серьёзную работу не имело смысла, потому как было ясно, что едва Витино состояние стабилизируется, мы будем перебираться домой. Я залез в интернет, полистал сайты в поисках вакансий, допускавших дистанционную работу, и нашёл контакты одного германского издательства, заинтересованного в литературных переводах. Позвонил и сразу же получил небольшой заказ — заплатить обещали четыреста евро. Смешно, с учётом того, сколько я раньше зарабатывал за вечер, но оплатить неделю проживания хватило бы, и я согласился. С тех пор думать у меня времени вообще не осталось. Всё время — и в больнице, и дома — я или спал, или переводил. Дело само по себе оказалось увлекательное, но очень уж муторное. Октябрь уже подошёл к концу. Всё чаще лили холодные дожди, а вся моя одежда осталась в Москве — я же думал, что мы летим сюда на три дня. Пришлось купить у китайцев какую-то непромокаемую куртку за десять евро. Я с удивлением разглядывал себя в зеркале и понимал, что в таком виде в самом деле смогу зарабатывать только переводами. Впервые в жизни я носил что-то за десять евро. Опыт оказался не таким уж страшным, скорее… унизительным. В этой куртке я почему-то казался сам себе беззащитным. Парня, отражавшегося в зеркале, так и хотелось пнуть. Но выбора особого не было. За месяц я сделал два перевода и понял, что ненавижу читать. А десятого ноября Витя пришёл в себя настолько, чтобы мы смогли поговорить и решить, что делать дальше.