Трасса длиною в жизнь

Витя пришёл в себя в мою «смену». Как раз вскоре после того, как Ян отправился спать. Меня позвали войти, и я ожидал, что мне предстоит снова сказать ему несколько успокаивающих слов, чтобы уйти и продолжить дежурство, уже зная, что он сегодня больше не проснётся. Когда я показался на пороге, Витя слабо повернул голову, и я понял, что впервые с момента аварии он меня действительно видит. Я слабо улыбнулся, подошёл к кровати и присел на корточки. — Не двигайся, больно же… — попросил я. Все слова давно закончились. Из раза в раз мы только и могли что просить его не шевелиться, не говорить и не впадать в отчаяние — хотя даже не знали, кто на самом деле близок к отчаянию, он или мы. — Не очень, — ответил Витя вдруг — довольно тихо, но вполне разборчиво. Я закусил губу, чтобы не заплакать. Витя помолчал и прошептал: — Ты здесь… — Вить, я почти всё время здесь. Мы меняемся, но я никуда не ухожу и не уйду. Мне показалось, что Витины губы растянулись в подобии улыбки. — Даже не верится… — Это правда. Я поймал его руку, а когда сжал её, с удивлением понял, что он сжимает мои пальцы в ответ. — Что со мной? — спросил он. — Уже всё хорошо, ты идёшь на поправку. Тебе просто нужно отдыхать и ждать. — Щека… обгорела? — Всё нормально, Витюш. — Врёшь. Я промолчал. Витя тоже ничего не говорил какое-то время. — Я думал, ты сбежишь, — сказал он вдруг. Я почувствовал, как в горле набухает ком. И очень хотелось соврать. Тем более, что сейчас говорить ему правду было совсем некстати. Но я так устал избегать всего, что произнёс, даже не вспомнив о предупреждении Яна: — Я почти сбежал, Вить. В самый первый день чуть не ушёл к Руслану. Хотел, чтобы… Не важно. В общем, чуть не сбежал. Витя чуть повернул голову в мою сторону. — Почему не сбежал? Я пожал плечами. — Потому что должен был вернуться. Витя опять отвернулся и посмотрел в потолок. — Не надо. Не должен. Мы в расчете. — Витя! — я крепче сжал его руку, — я хотел вернуться! Витя молчал, и я добавил беспомощно: — Я люблю тебя. Витя по-прежнему молчал, а потом вдруг сжал мою руку, повернул голову и снова прошептал: — Ты здесь, Макс. Это главное. Я кивнул. Это уже был самый долгий наш разговор за последнее время, но сестра почему-то не приходила. Я пересел на пол так, чтобы можно было прислониться к кровати, положил руку на подушку рядом с его головой и опустил на неё подбородок, так что наши лица оказались совсем рядом. — Тебе не надо сейчас думать об этом. Просто отдыхай. Подумай — когда ещё ты сможешь поваляться в кровати до двенадцати? Витька тихонько усмехнулся. — Да… Об этом. Меня выгнали из команды? — Не знаю, не думаю. Я спрошу. — Мне надо возвращаться к тренировкам, хочу на будущий год опять в Европу. Я промолчал. — Когда меня выпишут? — Не знаю. Я спрошу. Витя слабо кивнул. Мы снова замолчали. — Паршиво ты выглядишь, — сказал он через какое-то время. — Как и ты. — Я бы в такого не влюбился… Я фыркнул. Было даже не особо обидно. — А я бы влюбился, — сказал я и погладил его по руке. Потом наклонился и осторожно поцеловал в губы. Витюша ответил — неторопливо и ласково, но уже совсем не так слабо, как в прошлый раз. Я отстранился и опять опустил подбородок на подушку рядом с ним, и мы снова замолчали. Его пальцы слабо поглаживали мою руку. — Я твой день рождения пропустил, — сказал он. Я закусил губу. — А хотел машину подарить… — Себя подари, — прошептал я и почувствовал, как он стискивает мои пальцы. Больше мы ни о чём поговорить не успели — всё-таки пришла сестра, и Вите снова вкололи снотворное. Остаток дня я с трудом мог сосредоточиться на проплывавших перед глазами и раздваивавшихся буквах. С тех пор Витя стал просыпаться чаще и в сознании находился дольше. Мы расспросили врачей о перспективах — нам обещали, что новый год он будет встречать дома. Звонили Кристиану и Дэвиду — и если Кристиан склонялся к тому, чтобы списать Витю со счетов, то Дэвид твёрдо сказал, что ему надо быть в строю к апрелю. Узнав об этом, Витя заискрился какой-то новой энергией. Он вообще шёл на поправку всё быстрее. Когда в середине ноября приезжал Витин отец, они уже смогли неплохо поговорить. Тогда же Ян отсидел своё последнее дежурство и после очередного разговора с Витей заказал билеты в Москву. — Надо работать, — пояснил он мне, сдавая обязанности. Я кивнул, в очередной раз ощутив себя абсолютно бесполезным. Ян ушёл, а потом позвонил уже из аэропорта и попросил: — Макс, ты звони. И по поводу Вити… И вообще. — Хорошо, — сказал я, но так и не перезвонил. Ян звонил сам каждый вечер, пока мне не стало стыдно тратить его деньги, и я не предложил перейти на скайп. Теперь уже звонил я — и не только по вечерам. А около десятого декабря разрешили снять бинты. Я напросился присутствовать и едва не пожалел об этом: смотреть за каждым новым витком было больно почти физически. А когда сестра закончила, и Витя уставился в зеркало, я не выдержал: обнял его со спины и коротко поцеловал в шею, туда, где ожогов уже не было. — Пиздец, — сказал Витя тихо. На самом деле всё было далеко не так плохо. На виске и на скуле осталось несколько шрамов, и кожа на щеке чуть отличалась по цвету. — Покраснение пройдёт, — сказала сестра осторожно. Я перевёл, и Витя кивнул, но я видел, что лицо его закаменело. — Можно нам побыть вдвоём? — попросил я. Сестра поколебалась, но кивнула и вышла. Не переставая обнимать Витю, я опустил подбородок ему на плечо и стал смотреть в зеркало рядом с ним. — Ну что, уже покупаешь билеты? — спросил он. — Ага, в Москву. Скоро Новый Год встречать. — Я не про то. — Я понял. Я уткнулся носом в его голое плечо и поцеловал. — А мне нравятся мужчины со шрамами, — добавил я. — Врёшь. — Вру. Мне нравишься ты. Я поднял голову и встретился взглядом с его отражением. — Витюш, ты бы знал, как я испугался, когда ты врезался. Как я потом боялся, что операция не удастся. Я чуть с ума не сошёл, пока ждал, когда ты придёшь в себя — хотя бы на минутку. Неужели ты думаешь, что я после этого куда-то уйду? Что после этого меня остановят какие-то шрамы? Я буду с тобой, даже если ты сам захочешь меня выгнать. Витя смотрел на меня сквозь зеркало, и я не мог понять, верит он или нет. А потом я не выдержал и задал вопрос, который мучил меня уже много дней: — Вить, что там произошло? Ты же не мог врезаться. Витя отвёл взгляд и ответил только: — Не важно. Я не решился допытываться. Он ответил много позже. Проговорился случайно. Он сказал: «Я подумал о тебе». *** Двадцатого его выписали. К тому времени он уже был совсем здоров, и последние пару дней я сидел у него в палате, и от ухода до прихода сестры мы целовались, как сумасшедшие. Потом один единственный день погуляли по Берлину, который ни он, ни я за всё это время так и не успели увидеть всерьёз, и на утро взяли билет на самолёт. На утро, потому что на вечер билетов уже не было, да и мы сами хотели провести этот вечер в городе. А уж ночь в самолёте выглядела совсем недопустимым вариантом. Почти так же, как месяц назад, мы зашли поужинать в какое-то кафе. Съели по бифштексу — нам можно было подсунуть подмётку от ботинка, мы бы всё равно не заметили, потому что весь вечер таращились друг на друга не отрываясь — как в детстве. А потом заиграла эта песня. Я вздрогнул от первых же аккордов, но не подал виду, потому что тут же заметил, как затуманился Витин взгляд, и понял, чего он хочет. — Пошли, — я сжал его руку и потянул к танцполу. — Ну, нет… Мне прошлого раза хватило. — Пошли, говорю. Я вытащил его в гущу народа и положил руки на плечи. Улыбнулся и предложил: — Веди. Витя поколебался секунду, потом опустил руки мне на пояс и плотно прижал к себе — так, что у меня спёрло дыхание. Мы оба почувствовали то, что знали и так — танца будет мало. Я опустил голову ему на плечо и напрочь забыл обо всём — так же, как и двенадцать лет назад. Для меня существовало только его тело. Тоненькая голубая венка, бьющаяся совсем рядом с моими губами. Его дыхание и биение сердца напротив моего. Мыслей не было. Только музыка и слова песни, которые врали — он был моим. И я был его. Навсегда.