Порча

«You were looking for another way out Try to fix these broken things All we had were fragments». Jaymes Young – Fragments

«Ты искал способ все исправить. Попробуй склеить то, что ты разбил. Ведь все, что у нас было, – лишь осколки».

      Взмах руки. Чёткая легкость. Грациозная резкость. Совершенно несвойственно. Совершенно неправильно. Завораживающе.       Пуанты отстукивали заданный темп, не сбиваясь, не тормозя, не ускоряясь. Подобно стрелкам часам, единому механизму, шестерёнки которого запускают необратимую систему. Не остановиться. Не замедлить. Лишь продолжать.       Шаг в сторону. Первая позиция, четвертая, пятая; поворот, прыжок, наклон, двойной полуприсед, взмах головой, всколыхнувший растрёпанные волосы, и пируэт. Ресницы закрытых глаз едва дрожали, а губы приоткрывшегося рта давно иссохли. И только ямочки на щеках выдавали умиротворённую улыбку, касающуюся бликами переливающееся на свету лицо Сакуры. Коротко вздохнув, она принялась крутить фуэте.       Саске насчитал двадцать одно. Что-то опять не дало исполнить ее заветную мечту, что-то опять пошло не так. Это слышалось в тихом выдохе. Не прошло и минуты, как фигура опять закружилась в виртуозном движении.       Саске не слышал собственной музыки, выливающейся из-под вдавливаемых клавиш фортепиано, ютившегося в углу студии. Заученный еще когда-то давно ноктюрн приятно ласкал слух, но не более. Мыслями Учиха был далеко за стенами балетного класса. В старом домике, арендованном по дешёвке, в гостиной которого стоял уже полюбившийся диван. Если бы еще не довольно лыбящийся придурковатый блондин, заваривающий на его кухне чай. На их кухне.       Палец слетел с клавиши, обращая на себя внимание пианиста. Он не мог позволять себе оплошности. Даже если это просто разыгрывание, даже если рядом только Сакура, забывшаяся в своем танце и наверняка не заметившая проскользнувшую в мелодии фальшь.       Стертые подушечки пальцев мягко скользили по клавишам, перебираясь с белых на черные, создавая интересные комбинации аккордов, перекликающиеся с басовой партией левой руки. Кульминация, пауза, кода. Резина кед ритмично вдавливала педали, а освободившаяся на секунду рука по привычке перелистнула нотную страницу, хотя надобности в стоящей перед глазами партитуре не было уже давно: Саске знал все произведения наизусть. Но что-то заставляло тянуться к потрепанным листам. И впрямь привычка?..       Мелодия смолкла. И только стук пуант не прекратился. Как и попытки докрутить тридцать два фуэте. Саске не окликал девушку. Лишь смотрел, отмечая сосредоточенное лицо Харуно, капельки пота на ее висках, подрагивающие узкие плечи. Сакура никогда не знала, когда нужно остановиться. Это и привлекало в ней Учиху. Наруто был прав: она была совершенно другой. И это единственное, в чем Саске когда-либо соглашался с соседом.       — Хочешь о чем-то поговорить? – легкая тревога в голосе Сакуры, скрытая за напускным безучастием. Знает, что Учиха не любит эти треволнения вокруг него. Но разве он сейчас давал повода?       — С чего бы? – откликнулся выплывший из своих размышлений парень. Он и не заметил, когда она остановилась.       — По тебе видно.       — Меня что, так легко прочесть?       — Прям как открытую книгу, ага, – фыркнула девушка, подхватывая со станка вязаный кардиган и накидывая его на плечи. Неужели он забыл закрыть окно перед началом?       — Какая жалость.       — Образ таинственного мачо прямо-таки коту под хвост, – подхватила нотку язвительности, не стесняясь опускать колкие издёвки в адрес друга. Ехидно улыбалась, склонив голову.       — Да иди ты, – тень улыбки коснулась и его губ, задержавшись там на пару мгновений.       — Так что, – Харуно подтащила к себе стул, перевернув его и уложившись локтями на спинку, – выкладывай.       Саске откинулся назад, запрокидывая вверх голову. И что он ей скажет? Что сосед, которого она ему подослала, чокнутый на всю голову? Что тот творит непонятные вещи, из-за которых Саске ломает голову вот уже какой день? Это правда то, что он хочет ей сказать?       — Почему именно он?       Сакура слегка нахмурилась.       — Почему из всех своих знакомых ты дала мой номер ему? Ни Хозуки, ни Ягуре, ни Ивабе. Почему именно он?       Секундное смятение в ее глазах. Собиралась с мыслями. «А почему нет?» – хотелось бы ей в шуточной манере ответить, но знала, что нельзя. Если Учиха серьезен, нужно быть серьезной в ответ. Нельзя рушить собственноручно построенные мосты, ведущие к их с Саске связи.       — Мне показалось, что Наруто именно тот человек, который сможет находиться подле тебя и не сбежит спустя день-два вашего сожительства, – девушка потупила взгляд. – Я думала, вы сможете друг другу помочь.       — Ты ошиблась. Мне не нужна помощь.       Горькая усмешка.       — Помощь нужна ему одному. Причем еще и помощь мозгоправа, судя по всему, но точно уж не моя, – резко засунул руку в карман, словно ошпарившись от своих же слов. Достал измятую пачку, вытащив зубами сигарету. – Знаешь, что он выкинул на днях? – поймав вопросительный взгляд и прикурив, продолжил. – Вот я тоже не знаю.       — Можешь хотя бы немного ввести в курс дела? – стараясь не наседать на парня, попросила Харуно. Изумруды внимательно изучали непроницаемое лицо, подернутое лишь дымкой раздражения, повисшего буквально в воздухе.       — Как я могу объяснить то, чего не понимаю? – узкие смоляные брови соскользнули ближе к переносице. Обсидиан схлестнулся с изумрудом – острое сплетение взглядов.       — Хотя бы попробуй, – жесткая, равная битва. Ни победивших, ни проигравших.       — Если я скажу, что он псих, ты мне поверишь?       — Сказать честно? – одобрение в чужих глазах. – Да. Знаешь, что еще? – она потянулась вплотную к парню, так, что между друзьями оставалось чисто символическое расстояние. И даже струя никотинового дыма, пущенного ей в лицо, не отодвинула девушку ни на сантиметр. – Я тоже псих. На полном серьёзе, – шептала, по-змеиному мерзко, искушая самому отстраниться. – Ты тоже псих, Саске. Это всех нас троих и объединяет. Из-за этого мы и в силах сосуществовать друг с другом. Извини, это звучит не так мило, как могло бы.       Он коснулся пальцами её щеки. Невесомо, на пару секунд.       — Будь такой чаще.       — Какой?       — Настоящей, – просто, без лишних слов. – Это завораживает.       Она не ответила. Лишь отстранилась, подорвавшись с места, скинула кардиган и встала в центре класса. Приняла стойку и отпустилась танцу. Свободная. Невесомая. Настоящая.       Дверь балетной студии вскоре беззвучно закрылась, оставляя девушку наедине с собой. В пепельнице на подоконнике приоткрытого окна дымилась недокуренная сигарета.

***

      Кеды чавкали в грязи утреннего дождя, обрушившегося на сонный город. Парень не брезговал наступать и в глубокие лужи, из-за которых тряпичная обувь промокла до нитки. Тусклое солнце, выкарабкавшееся из-за высоток домов, противно лезло в глаза, заставляя щуриться. На близлежащих остановках во всю кипела жизнь из толпящихся людей, ожидающих свои маршрутки. Но ни в одном из взглядов не горело желание куда-либо ехать и идти. Только бесконечная апатия и лень. Саске их не осуждал – его работа тоже не доставляла ему особого удовольствия. Только желание побыстрей разобраться со всем дерьмом, в котором он увяз.       Вибрация в кармане куртки вырвала его из своих мыслей, заставляя достать треклятый мобильник и устало выдохнуть при взгляде на номер звонившего. Приложил сотовый к уху.       — Есть работа, Учиха, – донеслось довольное из трубки.       — Называй место, – неспешно ответил Саске, копошась в ключной скважине небольшой металлической двери.       Обернулся по сторонам и, не обнаружив ни единой души вокруг, со скрежетом отворил дверь небольшой подсобки, находящейся на окраине города в сооружении из складских помещений. Дверь хлопнула так же быстро, как и успела открыться.

***

      Я проводил там чуть ли не все время, вороша пыльные полки стеллажей и шкафов. Выуживал на свет самые неожиданные вещи, которые можно было представить. Среди них были и разработки какого-то двигателя, пестрившие схемами и чертежами на пожелтевшей от времени и отваливающейся местами бумаге; также я находил ржавую чугунную посуду далеко не наших, современных, времен. Конечно, среди всех находок были и такие обычные вещи, как старые фотоальбомы и письма с фронта. И они были куда интересней, чем всевозможные модели самолетов, найденные в затхлом сундуке, открыв который, потянуло смрадным запашком.       Снимки ушедших лет, выцветшие фотографии, рукописные письма на обрывках бумаги – это то, что меня и интересовало в подвале. Узнать о предыдущих хозяевах дома. Несмотря на то, что я думал, что эта постройка совсем недавняя, я находил письма, которые читали последний раз полвека назад и даже раньше. Знание об этом не могло не интересовать мою любознательную личину.       Иногда я чувствовал чужое присутствие рядом. Это Чисе стояла за спиной и наблюдала за моими действиями. Я пытался говорить с ней, но она не отвечала, пропадая так же незаметно, как и появлялась. Вот и сейчас она была рядом. Сидела на коробке и болтала тонкими ножками. Я же со всей неприсущей мне аккуратностью перелистывал хлипкие страницы фотоальбома. Чаще всего с черно-белых снимков улыбались дети. От них веяло холодом.       — Что думаешь об этом? – донеслось из-за спины.       Я даже вздрогнул, не ожидая, что девочка все же решится заговорить со мной.       — Ты о чем? – захлопнул альбом, поперхнувшись потоком пыли, ударившим в нос.       — Эти дети. И почти не единых фотографий взрослых. Не кажется странным? – девочка беззвучно спрыгнула на пол, поправив подол платьица.       — Это нормально, что детских фотографий всегда больше, чем взрослых, – я не находил ничего необычного в том, что говорила Чисе. Или отказывался это замечать. – В моей семье было так же.       — Разве у тебя была семья, Наруто? – удивилась она. – Я не вижу на тебе отпечатка родительской заботы.       — Приёмная. Я сирота, – в этих словах больше не было боли. Давным-давно выветрилась.       — Что это значит? – непонимающе наклонила голову девочка.       Порой я забывал, что Чисе всего лишь ребенок. Хоть в разговоре с ней этого и не ощущалось.       — Это значит, что родители берут из приюта чужих детей и делают их своими.       Она долго хмурилась, смотря в одну точку. Я не придал этому значения, уткнувшись в очередной сверток из писем.       — Почему только родители могут выбирать детей, а дети родителей нет, будь они хоть приемными, хоть родными. Почему нам не дается этого выбора? Это несправедливо.       В голове отголосками зазвучали детские крики. Крики Чисе, избиваемой её матерью. Я скрипнул зубами.       — Справедливости в этом мире вообще мало.       Девочка хотела ещё что-то сказать, но ее прервал грохот открывшейся входной двери сверху. Саске пришёл. Я крепче стиснул зубы.       После той стычки в подвале мы с ним больше не разговаривали. Как и не виделись почти. Учиха редко возвращался домой, шастая где-то. Не то чтобы меня это как-то задевало, вовсе нет. И неприятного осадка на дне моей души совершенно не было. Слишком привычна была для меня такая реакция. Думаю, это некий защитный механизм людей, увидевших то, что им не следовало видеть. Саске не следовало тогда идти за мной и спускаться в подвал.       Не прошло и пяти минут, как входная дверь снова захлопнулась, а первый этаж вновь опустел. Опять куда-то смотался. Ну и пусть катится. Без него дышится легче.       — Кстати, что тебе нужно было от Саске? – я обернулся туда, где мгновением раньше стояла девочка, но её и след простыл. Я полностью остался один. – Ну спасибо.       Поднялся со своего места, оттряхивая колени и морщась от боли в пояснице. Тебе только двадцать, Наруто, а у тебя уже проблемы со спиной. Задумайся. Попыхтев и поворчав на лад старого деда, я все же потащил свои дряхлые кости наверх, подальше от пыльных полок и яркого света из грязного окошка подвала. Пора отвлечься.       Ничего лучше, чем заварить любимый чай, я надумать за дорогу не смог, поэтому уже в более приподнятом настроении заковылял на кухню. Зашуршали коробки на полках, весело верещал чайник. Напевая себе под нос, творю чудо-напиток с помощью простых манипуляций в виде кипятка в кружке и чайного пакетика, брошенного в него. Сладкий аромат ударил в нос, из-за чего я глубоко вдохнул приятный запах и преподнес кружку к губам. Та обжигала губы.       Сплошная идиллия вокруг, разве что птички за окном не поют. Прямо-таки нирвана. Облокотившись на тумбу, осматриваю наши скромные хоромы. И все же, сколько семей здесь побывало до нас? Сколько завтраков было приготовлено за этой плитой, сколько семейных вечеров было проведено за этим диваном? К слову о нём. Этот чертов диван испускал притягательные волны и словно обвораживающие флюиды. Может, я вконец спятил, но этот приятель манил меня к себе. Хотя перед глазами и вставал образ злющего, как чёрт, Учихи, но я не мог удержать себя в руках.       Подкравшись к предмету своих воздыханий, я заозирался на входную дверь. С видом настоящего параноика, я медленно присел на краюшек, а потом, и вовсе почувствовав свободу, развалился почти во весь рост. Такой мягкий и удобный. Недаром Саске его облюбовал. На таком и помереть от его рук не жалко. Усмехнулся. Кружка чая приятно грела руки. Еще бы телек включить. Что я и сделал.       По ящику крутили новости. Неужели Саске волнует вся эта политика, которую мусолят на федеральном канале? Я был о нём лучшего мнения… Листаю каналы, отведенные под тупые иностранные комедии и абсурдные шоу, останавливая свой выбор на мультиках. Лишь в них нет этой грязи взрослого мира, проскальзывающей на предыдущих каналах. Только чистый детский мир, пестривший яркими картинками и поучительными сказками. Этакий спасительный островок спокойствия. И я верил в это всей душой.       Казалось бы, вот оно то, о чём я всегда мечтал, – собственная крыша над головой, тишина и спокойствие. Но сердце отчего-то щемило и хотелось выть волком. То ли сказываются все проблемы, свалившиеся на меня одним разом в лице разборок с опекуншей, работы, участившихся свиданок со Смертью и постоянно нудящего Учихи. Я сам и не замечаю, как мысли вновь и вновь возвращаются к этому чернявому болвану. Это весьма странно и совершенно мне несвойственно – уделять столько внимания совершенно неприятному для меня типу. Возможно, я и лукавлю, отзываясь о нём подобным образом, но все хорошее, что я пытаюсь в нем увидеть, он сам перечеркивает одними лишь своими поступками и действиями. А я не перестаю искать. Глупый мальчишка, верящий в добрые сказки про добрых людей. Когда веры ни во что другое уже не осталось.       Кружка давно опустела и была отставлена на столик. Звук давно был сделан тише, а подлокотник магическим образом превратился в подушку. И глаза невольно слипались. Морфей оторвал меня от земли реальности, забрав вместе с собой в своё царство.

***

      Боль прожигала и не давала сосредоточиться на дороге. Парень постоянно оглядывался по сторонам, не желая привести за собой хвост, из-за чего еще сильнее терялся в пространстве. Позади него стукались об асфальт алые капли. Идти осталось недолго.       Я проснулся от ужасного грохота, пронесшегося по квартире. Сквозь дрему, не желающую сходить с моего сознания, слышу глухие стоны, доносящиеся из коридора. Успеваю подорваться с места до того, как Учиха падает без сознания в прихожей.       Подхватываю трясущегося, как наркомана, парня за талию и перекидываю одну его руку себе на плечо. На полу алели разводы крови. Дыхание тут же спёрло. В какую передрягу этот придурок снова ввязался? Или я опять не уследил…       Тащу его на диван. В голове совершенно ноль мыслей. Что делать? Звонить в скорую? В полицию? В похоронное бюро? Буквально сдираю с него куртку, отбрасывая ту куда-то на пол, и нервно сглатываю: пулевое ранение. Вся майка почернела от крови, растекающейся из области плеча.       — Что, чёрт возьми, произошло? – судорожно шепчу, не ожидая услышать ответа. Учиха уже то ли отходит в мир иной, то ли что, поэтому я луплю его по щекам, из-за чего тот промаргивается и смотрит на меня отсутствующим взглядом. Земля взывает Учиху Саске, очнись!       Окей, я немного прихожу в себя и продумываю дальнейший план действий. Если этот полудурок не пошёл сразу в больницу, значит на то есть причины. Значит пускаем в ход народную медицину и целительницу-Наруто, которая ничего блять не шарит в пулевых ранениях! Ладно, спокойней, дыши, Узумаки. Мы справимся.       Придерживая Саске за спину, снимаю с него футболку, отправляя её прямиком к куртке. Осматриваю сзади. Пуля не прошла навылет. Придётся вытаскивать. Чёрт.       — Только не отрубайся, Учиха, – говорю ему прямо в лицо. Тот только шипит и корчится от боли.       Несусь к полке с медикаментами, перебирая ненужные коробки. Руки дрожат, из-за чего задача достать что-то усложняется в разы. Спирт, бинты, пинцет. Отлично. Бегу обратно. Саске еще пуще побледнел. Он итак особым загаром не отличался, а сейчас и вовсе навевает на мысль уже подыскивать парнишке гроб. Сую ему в рот кусок пледа под его непонимающий взгляд, а потом плескаю на его плечо спирт. У него закатываются глаза от боли. Крики рвутся из горла.       — Терпи, будет хуже.       Обработав в том же спирте пинцет, аккуратно погружаю его в рану. Руки перестали трястись, а все естество сконцентрировалось лишь на том, чтобы не причинить ему еще больше боли. Сердце стучит как бешеное. Железо углубляется в его плоть, а кровь заливает пальцы. Тошнота не отпускает. Всё это слишком дико для меня.       Пинцет упирается во что-то твёрдое. Поддеваю пулю и медленно тяну на себя. Едва она появляется на свет, прикладываю к ране руку.       — Финишная прямая, Саске, – настраиваю его на позитивный лад и обрабатываю кровоточащую дыру спиртом. Тот шипит и вертится, из-за чего седлаю его колени и держу за здоровое плечо. – Тише, красавчик, самое страшное позади.       Дело осталось за малым – нужно было перебинтовать, что вышло у меня без особых проблем. Саске только неровно дышит и хмурится. Молчит. Потерял дар речи? Когда все спасательные манипуляции подошли к концу, легонько хлопаю его по щекам, призывая к реальности.       — Что случилось, Учиха? – серьезность в моём взгляде плещется через край. Саске же отвечает пренебрежительностью и злостью усталых чёрных глаз.       — Не твоего ума дело, – шипит под нос. – Слезь с меня.       Окинул его внимательным взглядом. Моя работа здесь окончена, и я со спокойной душой могу считать себя не самым последним ублюдком на этой земле. Не оставил в беде, помог. Молодец. Похлопай сам себя по плечу и возвращайся к рутине.       Резко сползаю с его колен, отправляясь в ванную. Кровь с трудом сходит с кожи, оставляя на раковине бурые подтёки. Чужая кровь на руках. Нервно усмехаюсь. Становится не по себе. Это чувствуют хирурги после операций? Полная потеря в пространстве. Смешно. Спешно накидываю на себя толстовку и в таком же темпе обуваюсь. Приятная прохлада улицы ударяет в лицо, выметая ненужные тревоги. Все, что я мог сделать, я сделал.       Краем сознания Саске замечает звук закрывшейся двери. Спертый воздух квартиры, пропитанный его кровью, болью и страхом, вызывает только тошноту. Невероятно хотелось пить, но заставить себя встать он был не в силах. Накатывала усталость, с которой он не мог справиться. Саске чувствовал себя ни на что не способным куском мяса, брошенным здесь на произвол судьбы. Как он мог не заметить того снайпера… Чудо, что он вообще дошел досюда. Чудо, что здесь оказался Узумаки. Учиха сглотнул. Если бы не этот оболтус, он бы давно кони двинул. Лишь бы эти проблемы не коснулись Наруто – это все, о чем думал парень. Он поставил под удар и себя, и его, придя после этой заварушки прямиком домой. Саске устало приложил ладони к глазам. Какой же он идиот.

***

      Бабулька долго выпытывала, зачем нужны лечебные отвары и травяные мази, но я держал тайну до последнего, из-за чего та гундела, но упаковывала всё необходимое. Она только осмотрела меня на предмет повреждений и, удостоверившись, что вся эта атрибутика нужна не мне, отпустила меня со спокойной душой. За это я и люблю Цунаде – она не вмешивается, если попрошу. Может, и мне не нужно вмешиваться в дела Учихи? Сам разберётся, не маленький.       На удивление, Сакуры в баре не было. Хината сказала, что та в балетной студии. Я решил не тревожить подругу и позвонил Инузуке. Тот отмазался посиделками с племянницей. Карин на работе. Все как назло сговорились и создали видимость занятости, оставив меня мучиться выбором. Все дороги вели домой…       Саске спал. Болезненно и беспокойно. Оставляю передачку Цунаде на столе вместе со стаканом воды. Мазнув взглядом по скрюченному силуэту, останавливаю свое внимание на скорченном от боли лице. Прикусываю щеку изнутри. Перевожу взгляд на свою руку. Чего мне это стоит?       Ладонь опускается на мокрый от пота лоб. Вены наливаются привычной чернотой. Такая знакомая боль, перекатывающаяся ледяным огнём под кожей. В следующее мгновение в глазах помутилось, а предплечье будто резали живьём.       — Чёрт! – одёргиваю руку, прижимая её к груди. Это что-то новенькое. Прошла секунда, пять, десять, а чернота вен всё не сходила, и боль поселилась под кожей. – Что происходит…

***

      Пробуждение было, на удивление, лёгким и почти безболезненным для парня. Рука нашарила стакан воды в подозрительной близости от него. Но ведь раньше его здесь не было. Со всей жадностью утоляя жажду, Саске также обнаруживает рядом какие-то тюбики и банки с травами. Неужели… Учиха оборачивается по сторонам, но никого поблизости не находит.       — Наруто? – догадка всплывает в голове сама. А в груди теплится непонятное и забытое чувство.       Подъём становится не самой благоразумной вещью из всего, что он мог сейчас придумать, но ноги сами вели его туда. Ладонь остановилась в сантиметрах от старой, хлипкой дверной ручки. Он уверен, что хочет снова туда спускаться? Снова видеть вещи, до сих пор не укладывающиеся в его голове? Губы сводит усмешка. С каких пор Учиха Саске стал трусом?       Переливы нежной мелодии тут же насторожили слух, стоило ему открыть дверь. Судорожный вдох. Даже скрипение ступеней не заглушало этого потока нот, льющегося из-под клавиш фортепиано. Саске мог только догадываться, откуда оно здесь, в старом подвале.       А за инструментом сидел вполне знакомый пианист. Вечно сутулая спина была прямой, словно вытянутая струна. Вечно неуклюжие движения в один момент приобрели грациозность и плавность, свойственную всем мастерам своего дела. Это обескураживало Учиху. Не говоря уже о самой игре.       Это была обычная прелюдия Шопена, выученная еще в детстве, но полюбившаяся на всю жизнь. Всё в ней было мне любимо: и тональность, и переходы аккордов, и даже ритмическая составляющая. Подходила, на удивление, под любое настроение, каким бы веселым, задумчивым или грустным оно ни было.       По правую сторону от меня материализовались чужие пальцы, подбирающие нужные ноты на пару октав выше. Дыхание рядом с ухом. Я не успел заметить, как сам подвинулся, уступая место внезапному слушателю, превратившемуся в товарища по дуэту. Я не знал, сколько мы там сидели, ютившись за одним фортепиано и пропадая в ласкающих слух звуках. Казалось – вечность. Руки порой переплетались из-за тесноты октав, распределенных на двоих, чего уж говорить о педалях. Я испытал доселе неведомое чувство игры вдвоем. Она отличалась от сольной партии. Это были соревнования, полем сражения для которых был отведен один инструмент на двоих. Это соперничество, переливающееся прекрасной музыкой, открывало не то второе, не то третье дыхание. Отзвучал последний аккорд, и черные озёра воззрились на меня.       — Сколько еще ты будешь продолжать удивлять меня? – его голос был невероятно тих и одновременно громок в стенах старого подвала.       — А сколько ты еще хочешь обо мне узнать? Он усмехается. Но без яда, без иронии.       — Смотря насколько ты хорош.       — Ну вот врачеватель из меня явно не самых худший. Гляди: ты всё еще жив.       — Всё еще? Теперь моя очередь впустить улыбку на лицо, растянувшую губы.       — Кто знает, надолго ли.       — Ну спасибо за утешающие прогнозы.       — Всегда пожалуйста.       Молчание вновь возобладало над нами. Порой я и вовсе не знал, каким макаром нахожу общие с ним темы, выливающиеся в какой-никакой диалог. Скомканный, короткий, но всё же. Саске первым решился нарушить тишину.       — То, что произошло здесь на днях, – Учиха слегка отвернулся и положил руку на затылок. Скомкал в кулак волосы. – Я понимаю, что у всех свои загоны и прочее. И тому, что я видел, я не хочу находить объяснение. Просто давай эта херня при мне происходить не будет, хорошо?       Считает, что я псих. Улыбаюсь. Он такой же, как все. Как и Сакура. Как и все окружающие меня люди. Они не видят. И не хотят понимать.       — Мог и прямо сказать, что я сумасшедший. Я бы не обиделся, – пальцы гладят фортепианные клавиши. – Я привык.       — Я не это имел в виду, – бледные губы стали еще тоньше, сжавшись.       — Все вы «не это имеете в виду», – очередной смешок, опаливший лёгкие. Боль пронеслась и по запястью, взбудоражив чёрные вены. Стыдливо прячу их за длинным рукавом. Но это не укрылось от чутких агатовых глаз, наполнившихся лёгким недоумением. На мгновение стало обидно. Обидно за эту боль под кожей, за помощь, которую Саске, да и все остальные, никогда не замечали. – Но ведь всё это происходит из-за тебя, Учиха.       Глубокий взгляд, в котором плескается скептицизм. Ты им меня не удивишь, умник.       — Это к тебе липнет смерть, а не ко мне вовсе. Шагает за тобой по пятам, а мне вытаскивать потом тебя из всякого дерьма. Но нет, ты же этого не видишь и не замечаешь. Это же всё случайности, да? Готов поспорить, и до знакомства со мной ты бегаешь от неё как проклятый. Думаешь, что чёрная полоса жизни, неудачи, карма? Ты знаешь о проблеме, но замечать её не собираешься. Это скорее ты сумасшедший, Учиха. Так легко разбрасываться своей жизнью.       Мои слова зависли в затхлом воздухе просвистевшей пулей. Один лишь стук ножек по стенкам картонного ящика, на котором сидела маленькая девочка, невидимая людскому глазу, разрезал клиньями тишину.       — Говоришь так, словно дохера обо мне знаешь, Узумаки, – он поднимается со стула, оставляя меня одного за инструментом.       — Так расскажи мне о себе, дай узнать тебя, идиот! – невольно повышаю голос, словно это его остановит. Словно в подвале не станет опять пусто и одиноко. Словно мои слова что-то значат.       — А тебе это надо? Не думаю, – вот уже скрипят половицы, ведущие к лестнице. Каждый скрип ударяется наковальней по рёбрам.       — Плохо думаешь, значит, – сквозь обиду, застрявшую в зубах. – Придурок.       — Спасибо, что помог мне сегодня, – пропустил последние слова сквозь уши. – Если бы не ты, сегодня я бы и впрямь сдох. Но это не делает тебя моим лучшим другом, Наруто. Нам вообще лучше бы не пересекаться.       Я бы хотел еще что-то сказать, как-то возразить, но громоздкая дверь отделила нас друг от друга, а его последние слова провели между душами чёткую черту. Не перейти, не перепрыгнуть, не переползти. Вот так просто отрезал тонкие нити, связывающие нас теми днями, проведенными бок о бок, теми ситуациями, горящими непогашенным огнём в памяти. Он и впрямь успел стать кем-то больше, чем просто соседом, раз сердце вмиг опустело, как и этот старый подвал? Даже присутствие Чисе не делало эту комнату наполненной так же, как парой минут назад.       Я захлопнул крышку фортепиано. Полет души обратился полным её крахом. Всё как всегда, Наруто. Привыкай.       Стоило двери закрыться за спиной, парня сковала невероятная злость. Злость на самого себя. Что он упёртый баран, не видящий дальше своих рог. Что он опять топчет зародыши чего-то нового, процветающего в его груди. Но Саске привык никому не доверять. Привык.

***

      Под тонкими девичьими пальчиками чиркнула зажигалка, опалившая кончик сигареты ярким пламенем. Накрапывал по-осеннему ледяной дождь, заставивший Сакуру задержаться под козырьком театра. Желания заболеть в грядущие рабочие дни совершенно не было. Оставалось только стоять и ждать, когда эта пакостная погода станет хоть чуточку лучше. Несмотря на то, что дело близилось к ночи.       По тротуару бежали, укрывая головы, люди, плещась в глубоких лужах, а по асфальтной реке плыли машины, фарами отбрасывающие смазанные блики на воде. Капли долбили по черепице крыш, отбивая своеобразный ритм. В какой-то степени это завораживало девушку, ведь в самых обычных вещах та всегда пыталась найти что-то прекрасное.       Совсем рядом медленно передвигалась чья-то фигура. Под проливным дождём, без зонта, без капюшона, медленно бредя вперед, не оглядываясь. Она и не заметила, как силуэт остановился, обратив свой взор прямо на неё. Харуно невесело усмехнулась.       Игры в гляделки так бы и продолжались, если бы незнакомец так и не произнёс бы:       — Пошли.       Девушка озадаченно хмыкнула. Тот еще кадр.       — С какой это стати? – она поправила лямку рюкзака, перекинутого за спину. Желание дождаться Наруто, которому она прежде написала о просьбе встретить и проводить её, разгоралось ещё больше.       — Пошли, Сакура, не упрямься, – настойчиво и спокойно отвечал парень, чья красная копна волос полностью вымокла под дождём, а из-под мокрых клочков чёлки на неё глядели уверенные медные глаза.       — Откуда… – не успела спросить она, как этот странный тип поднялся по ступенькам и аккуратно взял её за руку.       — Неужели испугалась, малышка Харуно? – хитрый оскал улыбки виднелся из-под воротника. Ситуация начала порядком напрягать девушку.       — Катись-ка к чёрту, красавчик, – вложив в свои слова как можно больше презрения, отдёрнула она руку, но ничего не вышло. Хватка холодных бледных рук оказалась слишком крепка.       — Удели мне всего пару часов, Сакура. И если захочешь, мы на этом разойдемся.       — С чего вдруг мне это делать? – нервы потихоньку сдавали, а вторая рука тянулась за телефоном. Где этот Узумаки?!       — Потому что я знаю тебя лучше, чем ты себя сама, – его лицо в непозволительной близости. – Если ты была готова сотни раз убить себя, то что плохого в том, чтобы прогуляться с незнакомцем?       — Да ты псих…       — Прямо как ты, – на самое ухо, въедливым шёпотом. Дыхание спёрло в девичьей груди. – Ну так что, Сакура? Кишка тонка?       — Заткнись, ублюдок, и веди, куда надо, – прошипела Харуно, – И назови хотя бы своё имя.       — Сасори. Акасуна Сасори, – представившись, медленно поклонился, плавно отведя в сторону одну руку.       — Джентльмен, блин, ага, – фыркнула Сакура, выключая мобильник и выпуская его из руки. В любом случае, Наруто сможет её найти. Всегда находил. И вера в это теплилась за хрупкими рёбрами. Там же загорелся и огонёк поглощающего даже здравый смысл интереса.       Парень протянул ей руку, чтобы помочь спуститься, но та лишь вздернула носик и пренебрегла его галантностью. Довольная улыбка исказила губы, а в чайных глазах загорелся доселе невиданный огонёк.       Их бредущие вперед фигуры скрылись под режущим пространство ливнем. Землю на мгновение озарил яркий свет молнии. А в небе раскатисто и совершенно недобро громыхнуло.