Порча

«We are all illuminated, Lights are shining on our faces ....blinding». Hurts – Illuminated

«Мы все в свечении, Свет сияет на наших лицах ... ослепляя».

      Чайник кипел, оповещая об этом протяжным свистом, на плите шваркала яичница, из-под тонкой ткани шторы пробивались яркие утренние лучи, и ничего, казалось бы, не предвещало беды.       В своих лучших традициях совмещаю чистку зубов и натягивание на задницу джинсов, таки умудряясь замарать пастой футболку. Утро по своему обычаю не задалось. Позавтракать уже не успею. Провожаю грустным взглядом глазунью, переставляя её на нерабочую конфорку. Хлопаю по карманам, проверяя наличие всего необходимого. Бренчали лишь ключи от старой квартиры и какая-то мелочь.       Саске тем временем облюбовал подоконник, посасывая фильтр Мальборо красного. Подхожу и бесцеремонно перехватываю сигарету и, делая глубокую затяжку, возвращаю обратно под невтупляющий взгляд чёрных глаз.       — Охерел? – в голосе недоумение, на лице – безразличие. Актёр из тебя, Учиха, вышел бы ну такой себе, если честно. Без обид. Только если играть роль дерева в спектакле. Или камня.       — Это мои сигареты, – следом опрокидываю в себя полкружки чая и покидаю пределы кухни под пристальным испепеляющим взглядом. – Это я так, к сведению, – кричу уже из коридора. Ответа не последовало.       Окей, а теперь миссия посложней: найти свой рюкзак, брошенный куда-то ещё в первый день. Обыскав добрую половину дома, я так ничего и не нашёл. Учиха застал меня в самый пикантный момент: согнутого задом кверху и зазывно виляющего им.       — Это приглашение? – усмехается он, облокачиваясь на дверной косяк, и обводит пытливым взглядом мою пятую точку. Извращенец.       — Хочешь помочь в поисках? – доносится откуда-то из-под кровати, под которой я роюсь уже какую минуту.       — Отнюдь.       — Тогда свали.       — Пф, – отлипает от косяка и устремляется к своему рабочему месту – дивану. Разгинаюсь обратно под аккомпанемент жалобно хрустнувшей спины. Смотрю на часы, свисающие с запястья. Опаздываю. Чёрт.       — Ты не видел мой рюкзак? – предпринимаю последние возможные меры.       Саске медленно поворачивает голову в мою сторону и смотрит на меня так, словно я его уже заебал на целый день вперед. Вздыхает и оборачивается обратно к болтающему ящику. Кажется, там шли новости.       — Это тот мешок, об который я запнулся сегодня утром? Я скинул его в подвал.       — Что?! – не успеваю изобразить недоумение на лице, но душевно я возмущён до предела.       — Что слышал.       У нас, оказывается, есть подвал. Круто.       — А ничего лучше ты не придумал? – скорее риторический вопрос, растворившийся в незыблемой пелене бытия. Прогноз погоды, или о чём там ораторствовал диктор, ему был более интересен, нежели моё негодование. Впрочем, ничего нового. Открываю ранее неизвестную дверь, кривясь от ударившего в нос запаха затхлости. Рюкзак лежал на первой же ступеньке. Как услужливо. Хватаю его, закидываю лямку через плечо и устремляюсь к выходу.       — Ты дома будешь? – спрашиваю напоследок, завязывая строптивые шнурки кед.       — Да, дорогой, – приторно-сладко отвечает убийца моих нервных клеток.       Кто ещё кого больше бесит.

***

      — Двойной американо с нежной пенкой, – стаканчик, обжигающий ладони, водрузился на стойку, – свежие пончики из кондитерской напротив, – коробка, источающая дивный аромат свежевыпеченных мучных сладостей, приютилась там же, – и этот сногшибательный красавчик, – несложно догадаться, о ком речь, – в вашем полном распоряжении.       — Кофе и пончики, пожалуй, оставлю, а остальное…       — Эй!       Сакура смеётся, и я, как завороженный, смотрю, как улыбка играет на её бледном личике, а звонкий смех искрится в воздухе. Вокруг неё словно распускаются невиданной красоты цветы.       — Нормально вчера добрался?       — Как видишь, в целости и сохранности, – развожу в стороны руки.       — Хорошо.       Она не знала, куда девать взгляд, а я – чем занять свои руки, теребившие несчастную соломинку. Словно повисший в воздухе конфуз, укомплектовывающий тебя в маленький кубик, даже если ты в него полностью влезть не в силах физически. А стенки всё сжимаются, сжимаются. Так и раздавят тебя, идиота, если не перестанешь сорить второсортными шутками, вызывающими её смущённую улыбку.       Робость наших движений забавляла со стороны:       — Как ученики средней школы на первом свидании, ей богу, – усмехнулся появившийся в поле зрения Суйгецу, послуживший нейтрализатором в этой весьма жалкой сцене.       — Кто бы говорил, горе-любовник, – не упускаю возможности припомнить ему все грешки, ежедневно проплывающие в его голове и связанные непосредственно с моей сестрицей.       — Мои попытки хотя бы выглядят не так жалко.       — Это ты так думаешь.       — Кстати, Наруто, – резко окликает Харуно, из-за чего я даже вздрагиваю. – Я тебе тут работёнку нашла.       — Ого. Серьёзно? – искренне удивляюсь, облокачиваясь локтями на стойку. – И что нужно?       — Да мне тут соседка жалуется на то, что у нее дома призраки прописались, – отмахивается рукой девушка. – Но у неё, скорее, паранойя на нервном срыве, недавно муж умер, вот и придумывает себе невесть что. Просто скажи ей, что всё нормально.       Смотрю на неё с лёгким недоумением и возмущением.       — Тогда я, по-твоему, шизофреник, – бурчу куда-то в сторону, ложась головой на ладони.       — Эй, ну не надо обижаться, я же сто раз говорила, что… – начинает было свою шарманку про то, что «наукой ничего не доказано, «я не верю в то, чего не вижу своими глазами», и тд, и тп.       — Да-да, мы это уже слышали, – с тихим вздохом поднимаюсь, оттряхивая штаны.       — Эй, Узумаки, – окликает Хозуки, пронизывая меня заговорщицким взглядом, не предвещающим ничего вразумительного. Хотя, это же Суйгецу, от него чего-то вразумительного глупо ожидать.       — М? – вполоборота смотрю на него, накидывая обратно толстовку.       — А ты занимаешься приворотом? – говорит даже не сладко, а приторно, с издёвкой.       — Наруто, ну не в баре же!.. – успевает крикнуть Сакура.       Раздаётся звук смачного пинка под зад.

***

      Последний раз, когда Сакура писала мне на листке чьё-то имя, окончился для меня непрекращающейся головной болью, преследующей меня и по сей день, в лице Учихи. Ждать чего-то хорошего и от этого раза очень сложно, боюсь опять влипнуть в какую-нибудь неблагоприятную ситуацию, но я был бы не Узумаки Наруто, если бы поджал хвост и сбежал. Поэтому я беру свои яйца в кулак и подхожу к крыльцу обветшалого дома, в котором меня поджидало новое испытание.       И кто бы знал, чем оно закончится на этот раз.       Полугнилые доски, под которыми осталась дождевая вода, хлюпали под ногами, промачивая подошву кед, из-за чего я даже не знал, куда ступить, переступая с одного места на другое в поисках безопасного островка. За этим занятием и нашла меня хозяйка дома, отворив передо мной проскрипевшую жалобно дверь. Но ведь я даже не звонил в звонок.       — Вы тот мальчик, про которого мне говорила Сакура-чан? – силится разглядеть меня сквозь толстые стекляшки маленьких очков.       — Да-да, именно, – улыбаюсь во все тридцать два, пытаясь выглядеть хотя бы чуть-чуть менее глупо. Всё как всегда тщетно. Со мной по-другому и не бывает, чего уж там.       — Чудесно! – женщина хватает меня под локоть и протаскивает в дом.       Дверь угрожающе захлопывается за нами.       — А я всё гадала, придете ли вы или нет, – восклицала она, не выпуская мою руку и крепко сжимая её, из-за чего я кривлюсь в лице. До чего же чудовищная сила; Харуно, по сравнению с этой «дамой», нервно курит в сторонке. Не говоря уже про захват Учихи… За своими мыслями не успеваю заметить, как уже оказываюсь на потрёпанном временем диване с дымящейся кружкой в руках. На дне плавали три травинки чая, а по цвету этот напиток сложно было назвать чаем. Обычный кипяток. Из уважения отпиваю немножко под дружелюбный женский взгляд, обжигая язык.       — Спасибо за гостеприимство, – с опаской отставляю кружку на небольшой столик, расположившийся неподалёку, – но я хотел бы сразу приняться за работу. Можете рассказать поподробней, что вас беспокоит.       — Ох, конечно! – всплескивает руками женщина. В росчерке морщин на лице закрадывается смущение, она заправляет за ухо выбившуюся прядку едва седых волос. Приподнимается, отряхивая подол длинной юбки. Я поднимаюсь следом. – Как бы объяснить… Я чувствую, что не одна здесь. Вечерами становится и впрямь жутко… – тоскливая боль прячется в робкой улыбке, и из-за этого сердце сжимается с такой силой, что перехватывает дыхание. – Знаете, все вокруг считают, что я просто схожу с ума. Что это всё от нервов, – лукаво смотрит на меня, словно бы зная всё то, что наговорила мне Сакура. Читает это в моём взгляде. – Возможно, это на самом деле так, и они все правы, – комкает в кулак юбку. – Но я хочу знать наверняка. Поэтому не лгите мне.       — И не собирался, – на одном дыхании выдаю я, не отводя от неё полного решимости серьёзного взгляда.       — Тогда я оставлю вас, – неуверенно произносит и скрывается в дверном проёме, ведущем на кухню.       Аккуратно ступаю по скрипящему под ногами паркету; дощечки слегка прогибаются под весом моего тела, норовя провалиться и вовсе. Дом натужно дышит сквозь щели в окнах, пускающие мёрзлый ветер. Пыль, как циркулирующая кровь организма, гоняется из угла в угол, оседает на стареньком камине, едва ли помнившем тепло домашнего очага, разводимого когда-то. Перед глазами играют искры пламени, к которым тянет ручки белобрысый мальчишка; его тут же подхватывает мужчина, раскручивая в воздухе под заливистый смех. Сморгнув, я вижу лишь старый пыльный камин, в котором догнивает зола.       Дом стонет скрипом лестницы, по которой я неспешно поднимаюсь. Пальцы пробегаются по вмятинам шелушащейся краски на стене, осыпающейся на ступеньки при каждом случайном прикосновении. Дойдя до площадки второго этажа, останавливаюсь и оборачиваюсь обратно. Звук скатывающегося со ступени на ступень… мяча? Хватаюсь за висок, массируя кожу.       Дом устало вздыхает пробежавшимся по ногам сквозняком, пустившим рябь мурашек по коже. На стене висит картина, завешанная чёрной непроницаемой тканью. Лишь угол позолоченной рамы торчит из-под неё, привлекая взор. Подношу руку, чтобы её приодёрнуть. Детский смех застревает в голове, заставляя кисть руки застыть в воздухе. Он пропадает так же внезапно, как и появляется. Я и так знаю, какую картину обрамляет эта аляповатая рама. Знаю.       Дом улыбается светом из окна детской комнаты. Край разноцветного одеяла свисает с кровати, а на покрывшейся пылью подушке можно было разглядеть вмятину от головы, словно на ней этим утром еще сладко спали. Старые книжки на полках, выглаженный школьный костюм на плечиках. И зеркало, в которое смотрит ребёнок, затягивая потуже галстук; руки матери на его узких плечах, с любовью поглаживающие. Отвожу взгляд и уже скрываюсь за дверью, ведущей обратно в коридор.       Дом плачет редким постукиванием форточки. Легонько толкаю последнюю дверь; жуткий скрежет раскроил звенящую со всех сторон тишину. И остались только тихие всхлипы. Хрупкий силуэт, сидящий на кровати спиной ко мне, содрогался подобно последнему листочку на голой ветке осеннего дерева. И уже сложно определить, где реальность, а где фрагменты памяти дома, всё мешается в одно, картинка дрожит перед глазами, словно трясущийся огонёк свечи. Теряясь в ощущении границ этих миров, подскакиваю с места, лишь бы только успокоить горько плачущую женщину, лишь бы прекратить этот гул, застрявший в черепной коробке, обжигающий её стёнки, пожирающий без остатка. Стоило мне сделать лишь пару шагов, как мои рёбра разрывает пополам до жути знакомое ощущение. Теряюсь в пространстве, опрокидывая вниз голову и хватаясь за грудь. Больно. Невыносимо. До немого крика. Пытаюсь сфокусировать взгляд, поднимая голову. Впереди пронёслась фигура мужчины, упавшая к ногам женщины. Он молил её перестать плакать. Но она не слышала его, изливая боль в тихих всхлипах.       Очередной смешок где-то на грани реальности и чей-то топот в коридоре. Оборачиваюсь, замечая лишь мелькнувший хвост белокурых курчавых волос. Срываясь на бег, спешу за маленьким силуэтом, сбегающим с лестницы и озорно смеющимся.       — Стой! – кричу, запыхавшись, и слышу в ответ лишь заливистый детский смех, искажающийся в этом мире помехами. Голова пульсирует болью.       Чуть не запнувшись на последней лестнице, почти нагоняю девчонку, но её силуэт заслоняет появившаяся из-за угла хозяйка дома, окидывающая меня тревожным взглядом. Её образ путается в голове, разум подкидывает картинку заплаканной женщины, и я не могу выбросить это из головы. Кто-то дёргает за штанину, из-за чего я опускаю взгляд. Эта девчонка. Прикладывает палец к губам и лукаво улыбается.       — Что-то случилось? – окликает меня женщина, выводя из прострации. – Скажите же…       — Я видел вашу семью: мужа и… сына, – хрипло произношу, – но это были лишь воспоминания, которые бережно хранят стены этого дома. Вашего мужа точно здесь нет. Я не чувствую его на периферии миров. Где ваш сын? Он съехал от вас?       Дикий ужас в глазах напротив, сопровождаемый грохотом за спиной. И слышу его… только я. Плечи вздрагивают при каждом новом ударе чего-то тяжелого об паркет. Медленно оборачиваюсь. Через силу. Я не хочу увидеть то, что непременно оставит в моей памяти глубокий отпечаток. Я не хочу видеть изломанное тело ребёнка, падающего с лестницы. Я не хочу видеть кости, торчащие из ран открытых переломов. Я не хочу слышать тихий скулёж этого маленького человеческого комочка. Не хочу видеть белесые вихры волос, заляпанные кровью, расползающейся вокруг него, заполняющей мельчащие щели паркета. Смотрю на ноги. Вода под гнилыми половицами приобрела тёмно-алый оттенок. И кеды промокали в ней, мараясь. К горлу подкатывала тошнота, из-за чего хватаюсь за шею.       — Тебе страшно? – с издёвкой произносит детский девичий голосок.       Отмахиваюсь от неё, словно от надоедливой мухи, мельтешащей под ухом. Перед глазами только убитая старым, заплесневелым горем женщина, еле сдерживающая слёзы. Сам не понимаю, что толкнуло меня в спину, что положило мои руки на её острые лопатки и заставило прижать её к себе так крепко, но бережно, что у женщины перехватило дыхание.       — Он… не выжил, да? – слова застревают в глотке иглами, острыми, пронзающими насквозь. – Мяч, за которым он бежал… – ритмичный стук в ушах. – Несчастный случай. – женщина вся сжалась в моих руках. Я чувствовал, как намокает толстовка где-то у шеи. – Вы любили его так сильно, как не каждая иная мать любит так своё дитя. Он для вас был всей вашей жизнью.       — Я не могу больше… я не могу здесь жить, зная, что здесь погибли все те, кого я любила. Этот дом изживает меня!       — Вовсе нет. Вам всего лишь нужно, – слегка отстраняюсь, беря сухие морщинистые ладони в свои, – наполнить его любовью, от которой он со временем отвык. В этих стенах не только погибли ваши любимые, в них и рождалась любовь, проходили самые волшебные праздники Рождества; они запомнили смех и всё счастье, пропитавшись этими яркими эмоциями. Ваш дом – не склеп, он – храм всего того прекрасного, что было в вашей жизни. Полюбите его, когда никого другого уже любить не осталось.       И она плачет мне в шею, горько, надрывно, словно ребёнок. Я только поглаживаю её ладони, пропуская по пальцам знакомые болезненные импульсы. Почерневшие вены на её руках распухают, пульсируя. А в голове вакуум. Её надломленные всхлипы за гранью, боль, разливающаяся по телу, за гранью, и даже собственное дыхание… там же.       За невидимой чертой, которую не каждый может пересекать.       Которую и не надо людям переходить.       Женщина заметно утихает, её плечи в размеренном темпе поднимаются и опускаются, дрожь пропала из её движений.       — Тебе же страшно, ведь так? – вновь отзывается девчонка. – Страшно не вернуться обратно. Остаться за гранью.       Она смеётся. А я внимательно смотрю на её белокурые вихри, убранные в небрежный хвост на макушке.       Почему ты здесь? Кто ты? Ты так похожа на этого сломанного мальчика, смотрящего на меня с лестницы мертвыми глазами. Откуда ты? Ты не связана с этим домом, его нити не прошивают иглами твоё тело. Или ты при жизни не успела побывать здесь?..       Не знаю, стоит ли озвучивать свою догадку, так ясно выплывшую в моём подсознании. Стоит ли втаптывать в землю едва пробившийся росток?       — У вас были… нерождённые дети?       Тело в моих руках вздрагивает, прошиблённое неведомой мне иглой.       — Уходите.       — Извините, если это болезненно для вас, но я должен знать.       — Уходите.       Она откачивается от меня, пряча лицо за седыми прядками волос. Обхватывает себя за плечо, впиваясь ногтями в кожу. А потом уходит, забрав с собой кружки с уже давно остывшей в них водой. Уходит на кухню. Слышится шум воды.       Дверь за мной уже давно захлопнулась. И только сломанный мальчик с мёртвыми глазами всё прожигал во мне дыры.

***

      Холодная яичница. Потерявшая всякий вкус яичница. Словно бы даже посеревшая и покрывшаяся неприятной белой плёнкой. А в руках вилка, колупающая желток глазуньи. Не люблю желток. Но и без него яичница – не яичница, а просто омлет. Омлет любят больше, потому что в нём нет желтка. Но и без желтка яйцо – не яйцо. И в чём тогда смысл?       — Ты съешь это, или я зря не выкинул её ещё утром? – кричит житель диванной страны с насиженного места, пролистывая извечную газету.       — Если представить человека яйцом, то что в нём будет желтком? Что в человеке будут так яро не любить остальные? – спокойным ровным тоном произношу я, не замечая на себе слегка прихуевший взгляд.       — Ты в вены долбишься, что ли? Или трава?       — Просто ответь, Учиха. Это не так сложно, – всё также ковыряю свой неудавшийся завтрак, выколупывая застывший и покрывшийся коркой жёлтый кругляш.       — Ну, наверное, правда. Люди не любят правду, избегают её. Презирают, – с видом признанного диванного эксперта рассуждает на поставленную тему, даже оторвавшись слегка от чтива.       — Но ведь тогда они, – на тарелке остался лишь белый кривой кружок с дырой посередине, – становятся пустыми.       — Так ведь легче. Правда всегда становится бременем. Главная шутка жизни.       Глазунья полетела в урну. Вот вам и весь смысл, проживающий примерно там же.       — Что ты там всё время читаешь? – по обычаю своему ставлю кипятиться чайник. – Неужели работу ищешь?       — Анекдоты читаю, – сухо отвечает Учиха.       А ведь я почти засмеялся.       В ожидании вскипячённой воды, запрыгиваю на кухонную тумбу, случайно опрокидывая какие-то столовые предметы. Закрываю глаза.       Все дома отличаются, точно так же, как и люди. Они могут быть одинокими и угрюмыми, как дом той женщины, уютными и гостеприимными, как дом Сакуры, баламутными и сумасшедшими, как пристанище Кибы (усмехаюсь), стылыми и обжигающими, как дом моего детства… И только это место, эти стены, в которых я сейчас нахожусь, не подходили ни под одно знакомое определение. Здесь нет уюта, как и холода. Здесь нет чего-то родного или отторгающего. Здесь есть только я и Саске. И если бы мне сказали описать этот дом, я бы просто произнёс имя Учихи.       Глупо, наверное, называть домом этого обормота, который для меня даже не друг. Нас и сожителями можно назвать только по факту: ужиться вместе мы вряд ли когда-нибудь сможем. Да и кто знает, сколько времени нам здесь отведено.       Чайник давно вскипел. Кружка греет ладони. Это приятно. Обвожу пальцем её круглые края, наматывая круги. А на днё – отражение уставших глаз. Кто-то неведомый смотрит на меня с чайной глади, пытливо, словно чего-то ожидая. Но ничего не происходит. Почему что-то вообще должно происходить?       Чая в кружке почти не осталось, да и её стенки уже поостыли. Только взгляд не пропал. Так и будет ждать непонятно чего.       — Ты сегодня какой-то странный, – неожиданно вклинивается Учиха.       — Ты вот всегда странный, но я же тебе об этом не говорю.       — Почему?       — А толку?       Так и проходят наши диалоги – бессмысленно, неинформативно и односложно. Хоть я и понимаю это, но не перестаю незримо протягивать ему свою руку. А он только и делает, что смотрит на неё с отвращением и опаской, словно готов отгрызть её в любой момент. И ведь знает, что тогда я протяну ему вторую.       Как же глупо, Наруто.       Почему человек всегда будет тянуться именно к тому, кто даже и не вспомнит о твоём существовании, стоит ему выйти за дверь?       Почему человек выбирает того, кто всегда готов втоптать его самого в грязь, сломать кости, плюнуть в душу и вытереть напоследок об него ноги, нежели кого-то другого. Кого-то… лучше?       А кто лучше то?       — Тебе звонили недавно.       Опять оставил телефон дома? Наверное, это была Сакура. Позже перезвоню. Поднимаю глаза на парня, опрокинувшегося спиной на мягкую спинку дивана и совсем не замечающего маленькой девочки на своих коленях. Та оборачивается ко мне и машет ручкой. Белокурый хвостик болтается из стороны в сторону, задевая лицо Учихи, но тот даже не чешется.       Грохот выпавшей кружки.       Звон разбившейся кружки.       Гул распавшейся на осколки кружки.       — У тебя откуда руки растут, придурок?!       Девчонка спрыгнула с его колен, обошла его и встала за спиной. Накручивает на свои короткие пальчики чужие смоляные пряди, играясь. И смотрит. Не отрываясь смотрит на меня. Улыбается.       — Уйди, – тихо рычу, сползая с тумбы, чтобы не наступить на крошево под ногами.       — Чего ещё хочешь? – списывает всё на какую-то глупую игру парень и не собирается быть в неё втянутым.       Почти что незримый детский силуэт послушно отстраняется от такого притягательного для всех жителей «периферии» человеческого экземпляра. Поцелованного самой смертью. Смеётся и бежит прочь, вглубь дома. Наверное, в глазах Учихи всё выглядело сейчас, мягко говоря, странно. Дико. Непонятно. Вот этот блондин, смотрящий куда-то мимо него, срывается с места и бежит куда-то. Зачем-то. Без объяснений. Без толкований. И это… немного пугает.       Теряю призрачную фигуру из виду. Куда? Куда она пошла? Куда она могла пойти? Передо мной лишь две двери: одна – в ванную, другая – в подвал. Не остаётся сомнений. Старая дверь отталкивается от стены с шумом появившегося в знойный день грома, затянувшего небо беспросветными тучами. Буря звучала в скрипе лестницы, по которой неслись ноги. А в голове фрагментами всплывали страшные картинки: мяч, крик, торчащие кости. Жмурюсь, пытаясь выбросить это из головы. Когда нога опускается на отсыревшую глину, мне становится спокойней.       Щурюсь от слишком яркого света, проникающего лучами сквозь грязное стекло окошка, ютившегося почти у потолка. Он проникал под кожу подставляемой девочкой руки. Её тело искрилось мириадами ярких частиц. А и так выгоревшие когда-то на солнце белёсые волосы казались и вовсе невидимыми. И только радужка глаз оставалась прежней, заволоченной непроницаемым туманом. Пустой взгляд, осматривающий вытянутую вверх ладонь, проницаемую нещадными лучами. Они не прожигали кожу, как тонкую бумагу, и даже не грели. Проходили мимо. Как и всё живое, что окружало её.       — Ты не должна здесь находиться, – говорю тихо, боясь спугнуть эту словно бы эфемерную сцену. Она молчит, подставляя лицо под облизывающий всё нутро свет.       — Где же мне ещё быть? – с опозданием отвечает призрак.       — Дома.       Она усмехается. С горечью. С печалью.       — Это же ты, – не могу подобрать слов, – её нерождённый ребёнок. Результат выкидыша.       — Наверное, так было бы даже лучше, – усмешка приобретает более плавные очертания в виде бесцельно приподнятых уголков губ. Это не эмоция даже. Результат движения мышц.       — В каком смысле? – непонимание закрадывается в морщинку между светлых бровей.       — Лучше бы я и впрямь не рождалась, – выдыхает она, отходя в тень. Её тело опять налилось свинцовой прозрачностью. Непроницаемой. Как и намерения.       — Я… я совсем запутался, – неуклюже хватаюсь за светлые вихры, больно оттягивая назад. – У неё был только сын. Я не видел тебя в жизни этой женщины.       — С чего ты вообще взял, что я в ней была? – запрыгивает на едва покосившуюся полку, пустив на прогулку многолетнюю пыль.       — Хочешь сказать…       — Мой дом здесь, – она вскидывает в стороны руки, позволяя себе даже как-то ласково улыбнуться.       Картинка в то же самое мгновение перекорёжилась. Словно поставили новую заслонку, отделяющий реальный мир от…       Пропали многие полки и стеллажи. И глина перед ногами перестала быть склизкой, сырой. Даже свет из окошка приобрёл тепловатый оттенок. Громкий топот сверху. С потолка посыпалась строительная пыль. Счастливые детские восклики. Жизнь, что протекала здесь задолго до того злополучного дня, когда я встретил Учиху Саске. Быть может, даже задолго до моего появления на этот свет.       Глухой звук разбившейся посуды. Крик. Очередной топот. Грохот подвальной двери.       — Мама! Прости! Я не хотела! – маленький ножки бежали вниз по лестнице в тщетной попытке спастись. От чего? От кого?       — Стоило отцу уйти, так ты совсем распоясалась! Неблагодарная девчонка! – это были не крики женщины. Это было рычание тигрицы, яростной, беспощадной, готовой растерзать любого. Но даже тигрицы никогда не тронут своих тигрят.       — Мамочка, я больше никогда…       Визжащий свист рассек воздух. Жалобный детский крик.       — Почему я должна выслушивать что-то от твоих учителей? Они все считают, что я плохая мать, раз не могу достойно воспитать ребёнка!       — Ты самая лучшая, мамочка, пожалуйста…       — Не перебивай меня, дрянь! – очередной взмах ремня. – Куда ты уходила во время уроков? Опять с этим мальчишкой?!       — Н-нет, ничего такого!       — Не ври мне!       Разрывающий детский крик. Врезающийся в сознание. Переворачивающий всё вверх дном. Флэшбеками всплывающий в памяти. Точно так же кричала и твоя сестра.       — Разве я этому тебя учила? – женщина не видела кровь, стекающую по рукам ребёнка. Не замечала старые, почти выцветшие гематомы и шрамы. Не хотела видеть. Кровь ярости застилала её взор. И всё казалось вокруг беспросветно чёрным. – Разве я вырастила из тебя маленькую шлюху, которая с детства гоняется за кем попало?!       — Не говори так!       — А ты не указывай!       Я больше не слышал их голоса. Только череда криков за ватной пеленой. Крики о помощи. Мольбы о спасении. А я стою, как вкопанный, не в силах сделать и шагу. Припаяло к земле. Только смотреть и чувствовать, как внутри умирает ещё одна частичка тебя. Падает и разбивается, как та самая кружка. Время не повернётся вспять. Не соберет осколки воедино. Кружка так и останется разбитой.       — Вот за что мне всё это, Чисе?! Чем я заслужила такого эгоистичного ребёнка?! – вместо ряда прямых белых зубов звериный оскал. Острые клыки остро вонзались в плоть, раздирая на куски, расчленяя душу.       — Прости, умоляю…       — Зачем я вообще тебя рожала?!       Нечеловеческий вой эхом разбивался о мои рёбра. Как долго я ещё должен это слушать? Сколько еще раз моё сердце должно расколоться и осыпаться трухой? Пропускать чужую боль через себя… невыносимо.       — Чего ты замолкла?! Чисе?..       Страх.       — Чисе?! Доченька!       Он липкий.       — Почему ты не открываешь глазки? – детское тело тряпичной куклой болтается в её руках.       Ломающий.       — Посмотри на маму, солнышко!       Разлепляющий веки.       Дрожащие руки еле удерживали черенок лопаты, откидывая за спину горсти глины. До тех пор, пока там не собралась куча, а под её ногами не образовалась яма. С лежащей в ней маленькой девочкой. Её стеклянные глазки смотрели на меня, подошедшего к краю.       Фарфоровая кожа застыла в посмертном изваянии. Кровь застыла на оголенных плечиках. И все тело её, изломанное в неестественной позе, брошенное и позабытое, укрывал собой слой глины. Притоптанный со временем. Подсыревший. Никогда и не догадаешься, что стоишь на чей-то могиле. Никогда и не узнаешь.       Картинка менялась с невероятной скоростью. Подвал заполнялся коробками, недостающими стеллажами. Дневной свет за окном сменялся полуночными бликами луны в бешеном темпе. Смазанные силуэты людей вокруг мелькали подобно проезжающим по дороге машинам. Даже воздух менялся, загустевал и наполнялся едва ощутимым смрадом. Года оставляли на этот месте свой неизгладимый отпечаток.       И всё в какой-то момент остановилось. Так резко, что я чуть было не потерял координацию. И на месте своих костей стояла всё та же девочка со стеклянными глазками и бледной фарфоровой кожей, с хвостом белокурых волос на макушке. Она улыбалась сквозь слёзы. Сила искрилась в этом ребёнке, несгибаемая воля, доступная не каждому взрослому. Я боялся подойди к ней. Хоть ничего и не сковывало теперь движения.       — Что я могу сделать для тебя? – шепчу не своим голосом, в страхе снова услышать её крики, раздирающие душу в ошмётки.       — Помогай живым, Наруто, – стекло глаз покрылось трещинами, и на щёки посыпалось искрящееся на свету крошево. – Мёртвым уже нечем помочь.       Она исчезла последней крупицей, упавшей на пологую глину.       И на скрип ступеней я даже не обратил внимание.       — Ты… – донеслось из-за спины.       Я медленно оборачиваюсь.       Силуэт, пронизываемый слишком яркими лучами солнца, казался несуществующим, нереальным, иллюзорным. Вокруг него искрилась на свету пыль, кружащая в неспешном вальсе. Она опадала на плечи, на казавшиеся белыми растрёпанные волосы, на смуглые щёки, на светлые ресницы. Саске хотелось щуриться. Слишком яркая фигура, застывшая в ослепляющем свечении. Даже голубой цвет глаз белел, любой пигмент тела высветлялся, распадаясь на ту же самую пыль, блестящую вокруг.       — Кто ты такой, чёрт возьми?