Что если

Ганнибал очнулся на берегу. Один, лишь в компании глушащей сердце боли и бескрайних вод Атлантики, ревущих совсем рядом. Было нестерпимо холодно и очень хотелось жить, как и несколько минут, часов, бесконечность назад, ощущая чужое дыхание на ключице. Судьба вновь решила вернуть их к тому моменту, когда разбивается чашка. Он огляделся, стараясь отыскать взглядом Уилла. Нет, судьба была точно не при чем. Это был он, всегда, именно <i>он, со своими вечными недомолвками, нерешительностью и целым миром под одеждой обычного смертного, так отчаянно сопротивлявшегося, застрявшего в лабиринте из собственной изломанной реальности, из которого не было выхода, не было иного решения, кроме как стать таким же, стать им... Боже, до чего же хотелось спать. Вдали взвыли сирены, отчего лежащий на острых камнях мужчина встрепенулся и, поморщившись, приподнялся на локтях, наблюдая как озаряется мгла, окутавшая дом на утесе красно-голубыми бликами полицейских мигалок. Пора было уходить, но как же Уилл... Лектер бросил еще один беспокойный взгляд на ревущие волны, словно пытаясь отыскать там что-то, но спустя несколько мгновений резко поднялся, схватившись за простреленный бок, закрываясь от внешнего мира, отказываясь от боли и хватаясь, отчаянно, из последних сил, за последние воспоминания: черные скалы, мокрый песок под ладонями и склонившееся окровавленное лицо. "Прости меня..." Это последнее, что он помнил, прежде чем такой желанный силуэт поглотила тьма, чтобы рассеяться перед самым приездом полиции. Боль все еще не отпускала, пульсируя, казалось бы, по всему телу, пока разум судорожно искал пути к отступлению. Со стороны утеса вновь взвыли сирены и резко скользнули сквозь клочья тумана желтые фары. Пора было уходить. Ганнибал сделал несколько шагов, переводя взгляд с беснующегося океана на кромку леса, уже точно зная куда идти. И где пролегала та тропа, по которой несколько минут, часов, бесконечность назад прошел Уилл Грэм, сбегая, укрываясь от самого себя. И от него. Боль все еще жгла правую сторону, а в глазах темнело от кровопотери. В конце-концов Дракон оказался плохим стрелком, а может, таков был его замысел? Лектер криво усмехнулся, тут же закашлявшись, вспомнив заголовок в одной из газет: "он убивает семьями". Неужели Френсис понял его слова? Неужели разглядел что-то большее под словами "у него тоже есть семья"? Слишком больно смеяться, а иначе Ганнибал уже давно рассмеялся бы, стоя в чаще леса по колено в грязи и хвое, вглядываясь в мутное пятно луны, уже почти что исчезнувшей перед пришествием рассвета. Но вместо победного крика из горла вырвался лишь хрип раненого зверя, загнанного, слабого, и он изо всех сил вцепился в жизнь, продолжая свой путь, не оборачиваясь на далекий шум двигателей и лай собак. Нужно было уйти как можно дальше. А потом, после того как затянутся раны, когда он уже не будет слаб и на хвосте не будет висеть полиция, он отправится на поиски. Теперь была его очередь искать. </i> Высокая трава, высохшая под ярким новоорлеанским солнцем неприятно колола кожу сквозь ткань легких брюк. Вокруг простиралось лишь поле, отдаленное от оставшихся позади внушительных строений умиротворенного пригорода, и оставленного там же неприметного Шевроле, взятого на имя некоего Гордона Шепарда. Мужчина остановился, всматриваясь в небольшой дом, скорее похожий на сторожку, нежели на типичный южноамериканский дом. Здание выглядело нежилым и дыхание вновь замерло в предчувствии неудачи. Он снова ускользнул, исчезнув почти что из-под носа. Почти затянувшуюся рану от пули вновь прострелило болью, заставив на секунду прикрыть глаза. Но вот, все в порядке, и боль отступила, схлынув, и под грубыми ботинками, больше подходившие рабочему, а не профессиональному психиатру, вновь зашуршали сгибаемые стебли высокой травы. "Прости меня", - вот последнее, что он услышал от Уилла. Все вновь вернулось к тому моменту, когда на кухне в Балтиморе, посреди разбитого стекла и крови, смешанной с дождем, он сам попросил прощения, точно так же сбегая. Их история повторила виток, и все то, что казалось неизвестным и тайным, стало открытым и явным, словно прочитанная когда-то давно книга, которую вновь захотелось взять в руки. И Ганнибал знал, отчетливо и безоговорочно, что вновь выйдет с высоко поднятыми руками, навстречу полицейским машинам, как бы само его естество не было против этого. Ведь история уже начала закручиваться в новую спираль. Ступени скрипнули слишком громко, заставив замереть на месте. Карие глаза скользнули по трещинам, сеткой покрывшим некогда белую краску, теперь уже принявшую тот обреченный печальный запыленно-серый цвет, подтверждавший мысль о том, что здание было брошено или о нем не заботились. Пальцы опустились на шероховатый поручень крыльца, пока в легкие с каждым вдохом проникали запахи сухой травы, дерева и чего-то смутно знакомого, далекого и теперь уже, казалось бы, ставшего давшим воспоминанием, обратившимся в вечность во Дворце памяти. Уголки губ дернулись в каком-то подобии болезненной усмешки, скорее похожей на гримасу боли. А может, это было не так уж далеко от правды? Он прождал до самой темноты, пока вдалеке, там, откуда он пришел, не зажглись приветливые окна больших домов, знаменующих уют и тишину семейного уюта. Найдя выключатель, он зажег фонарь, неумело вмонтированный в стену, разгоняя тьму, окружая его словно ореолом. Почему-то вспомнился тот стеснительный мальчишка Фрэнсис, и огонь, пожиравший его разум, ищущий разрушения и изменения. Он убивает семьями... Со стороны поля раздались шаги, привлекая внимание. Он узнал его. Даже в темноте, даже спустя столько месяцев и не смотря на легкую хромоту, видимо, вызванную неудачно сросшейся костью после перелома. Боль вновь заставила крепче вцепиться пальцами в поручень, прикрывая глаза. Их история вновь повторялась, и когда, когда же они смогут найти выход из того лабиринта, в который заманили друг друга. - Ганнибал, - не вопрос, утверждение, сказанное с хрипотцой, облегчением, тенью той радости, что испытывают те, кто скучал. Лектер повернул голову, всматриваясь в силуэт, замерший у крыльца, у самой кромки, где свет встречался с тьмой. - По ту сторону ждет лишь тьма и сумасшествие, - вновь заговорил Грэм, повторяя интонацию своего бывшего психиатра. Он все так же не решался сделать шаг. - Но ты, все же, решил прийти сюда. Добровольно, - вступил в разговор Ганнибал, - тогда чего же ты боишься сейчас, Уилл? Помнится, на утесе страх оставил тебя. Лев, обернувшийся агнцем. Последние слова прорезали воздух, словно пощечина. И, на какой-то момент, Лектер почти что ощутил как прозвучал в воцарившейся тишине чужой вздох. - Ты не захочешь видеть меня. Таким - вдруг сдавшись, ступая на кромку освещенного пространства, глухо выдавил Грэм. В его словах слышалась ненависть, но не к Чесапикскому Потрошителя, замершему на обветшавшем крыльце, а к себе, к тому, что осталось после той ночи. Свет упал на темные волосы, скользнул по бледному лицу и худощавой фигуре, пока карие глаза с жадностью изголодавшегося хищника схватывали каждую деталь. Морщины на лбу стали заметнее, синие глаза запали, а кончики пальцев немного подрагивали, и в груди сжалось то самое чувство, что так долго удавалось скрывать под маской профессионализма и дорогим костюмом безразличия. Чувство тревоги. Уилл чуть повернул голову, подставляя под яркий свет правую щеку, на которой так отчетливо, красным глубоким рубцом красовался след от ярости Красного Дракона. Чужой след, отметивший его замысел, чужая воля, захватившая, подвергнувшая совершенство разрушению, изменению... Лектер поморщился от подобных мыслей, почти тут же беря себя в руки. - Игрушку сломали, - невесело усмехнулся Грэм, заметив мимолетное отвращение в карих глазах. - И поэтому ты решил сбежать? - Нет, не сбежать... Я, - брюнет сделал шаг к крыльцу, осторожно, словно боясь, что его гость исчезнет, подобно дыму, - я хотел спрятаться. От того, кем я стал. Кем ты сделал меня. - Обвинение? - Ганнибал тоже сделал шаг навстречу, не отрываясь смотря в цвета штормового неба глаза, когда-то избегавшие прямого контакта, теперь так же с любопытством рассматривающие, изучающие. - Констатация факта, - усмешка обнажила зубы, пока шрам исказил правильные черты. Они замерли в паре шагов друг от друга, просчитывая, опасаясь. - Ты простил меня? - Грэм первым сдвинулся с места, подходя совсем близко. Настолько, что чувствовал тепло, распространяющееся от стоящего напротив мужчины. Он слегка дернулся, когда такая знакомая ладонь легла на поврежденную сторону лица, проходясь по грубой коже подушечкой большого пальца. Почти как тогда, в Балтиморе... - А ты прощаешь? Тяжелый вздох послужил ему ответом, и Ганнибал, чуть наклонив голову, осторожно коснулся губами прохладного лба, где, под темными прядями вьющихся волос был шрам, похожий на созвездие, тот что он сам успел оставить, расставляя все по своим местам. - Что если я вновь исчезну? Последуешь за мной? Будешь преследовать и наблюдать за тем, кем я стал? - пальцы безошибочно нашли и сомкнулись вокруг почти полностью зажившей раны, заставляя крепко стиснуть зубы, чтобы не зашипеть от боли, -И ведь ты последуешь. Я знаю, Ганнибал. Я знаю твой секрет. Уилл отстранился, вглядываясь в янтарные при свете фонаря глаза, усмехаясь в лицо собственной смерти, нагло, уверенно и отчаянно. Агнец, притворившийся львом. - Беделия, - качнув головой, произнес Лектер, слегка усмехаясь. Она всегда любила указывать людям на самое очевидное, скрытое на самом виду. - Доллархайд. Он убивает семьями. Уилл подался вперед, целуя приоткрытые губы, вплетая пальцы в отросшие волосы, чувствуя запах бензина и сухой травы. Возможно, так же пахло и от него самого. Это нельзя было назвать страстным поцелуем, отчаянным, яростным или же таким, каким принято закрывать рассказ о двух встретившихся влюбленных после долгой разлуки. Нет, это было тепло и мягко, спокойно, почти так же, как и все вокруг, вдали от шумных улиц и толп людей. И впервые после тех мгновений до столкновения с ревущей Атлантикой, оба почувствовали, что вернулись туда, что, казалось, утеряли еще очень давно: в семью.