И был декабрь

      То был декабрь, разыгралась вьюга, бросалась снегом колючим в лица, и я играла с детьми, как вдруг мне попала острая в глаз частица, и защемило, сковало сердце, по венам будто растёкся холод; затем же странная боль исчезла, след странных чувств был совсем недолог, и вот я снова в игру ввязалась, и всё как будто со мной в порядке, но мир причудливо исказился, дома качались, как в лихорадке...       Потом, замёрзшая, нагулявшись, ввалилась в дом, осыпаясь снегом, бегом к камину, к огню поближе, да только нет долгожданной неги: огонь, как прежде, уже не греет, синеют руки, синеют губы... Чуть позже стало немного легче, да только пламя теперь не любо, зато и мёрзнуть не буду больше. И люди рядом не те, что раньше — их лица нынче цветные пятна, что истекают прогнившей фальшью. Огонь не греет, и люди — тоже. И нет желания ни с кем общаться.       Снежинки тайный узор рисуют, приют находят в холодных пальцах, лежат в ладонях, что снежный жемчуг, такие ровные идеалы, и я таскала пригоршни эти к себе под старое одеяло.       И был декабрь, заметала вьюга пушистым снегом весь мир снаружи. Просила мать: "Не гляди так долго, а то лукавый головку вскружит, к себе утянет в свой мир холодный и сердце а́довым льдом застудит, в зеркальной глади таятся бесы..." А я смеялась словам абсурдным да отражением любовалась и тем, как волосы златом блещут, и абсолютно не замечала на нём мозаику тонких трещин: мне всё казалось в нём идеальным — и совершенство изящных линий, и то, как странно глаза глядели, как будто лёд отражая синий. Мне стало зеркало верным другом, тогда как мир весь сочился ядом, других всех прочь от себя прогнала — никто не нужен отныне рядом. Лишь мать ревела и причитала, ища причины в таком расколе. И что-то вечно в глазу мешает, и сердце точно иголкой колет...       А время шло, пролетали годы, стареют зимы, а я взрослею, и отражения гладь в глубины манила день ото дня сильнее.       И был декабрь, колдовала вьюга, узором окна чужие метя. Давно пора выходить мне замуж, да никого на примете нет, ведь все кавалеры лишь курам на смех — глупы, нескладны и суматошны. Душа другого совсем желает, на них смотреть даже просто тошно. Пусть рассыпаются в похвалах своих неуклюже и неумело, мне отражение напевает, что мужа выбрать из них — не дело, что я достойна гораздо больше, чем старый фартук, сарай да свиньи, и с алых губ рвётся тихий хохот, глаза сверкают и блещут синью.       Просила мать: "Перестань кривляться, прими же чьё-нибудь предложение, весь день глядишь на себя, а это — дурное, грешное наваждение. Коль так, тогда погляди получше! Лицом пригожа, да нрав заносчив. Была б хоть чуточку поскромнее!.." А я смеялась — тот толст, тот тощий, и прогоняла их прочь с порога.       А ночью тихой, морозной, тёмной холодный снег набирала в руки, с собой несла в тесный сумрак комнат, и он горел, испуская искры, и грел ладони, и тёк сквозь пальцы, и было горько, так странно горько с ним, как с живым существом, расстаться... Я собирала осколки-льдинки, влюбляясь в чёткую симметричность, и в каждой виделось мне родное, своя история, жизнь и личность, чего найти мне не удавалось всё это время среди народа. Быть может, глупо любить так сильно, почти безумно простую воду? Любить стихию — не человека. Да только тянет — что хочешь делай!.. От тяги той появились слухи, прозвали Снежною Королевой, и это было отчасти верно, а может даже верней побольше.       Они крестя́тся, я забавляюсь да отражению корчу рожи.       И был декабрь, и стучалась вьюга хрустальной пылью да прямо в окна. Просила мать: "Ну очнись же, дочка, умерь свой нрав лютый, колкий, злобный да перестань по ночам таскаться в одной сорочке босой по снегу, приди в себя, зеркала все выбрось да мужа выбери и не брезгуй..."       Ох, мама, брось же! Мне муж не нужен, и это было давно всем ясно. Да, пусть останусь я старой девой — а уговоры твои напрасны. И ночью буду гулять по снегу — он мне так сладко целует ноги!.. Ему я буду одна невеста, и нет отныне иной дороги. Я замерзаю — ты видишь, мама: синеют руки, синеют губы, и кожа снежных вершин белее, и взгляд холодный, как лёд, и грубый, и что-то вечно в глазу мешает, и сердце точно иголкой колет, и хоть сначала не мой был выбор, теперь тот выбор — моя (не)воля.       И, повинуясь чьему-то зову, я ночью тихой, морозной, длинной ушла, оставила дом и маму, ушла босая в пургу и зиму, пошла упрямо вперёд, на север, хоть ветер выл и мели метели, меня вёл голос искристой вьюги, меня не бросили, обогрели, надели снежную шаль на плечи, нашли мне место в уделе зимнем, где вечный холод, где очень тихо, где даже время покорно стынет.       В чертогах этих безлюдно, пусто, повсюду лёд отражает лик мой, я им любуюсь, на троне правя, под троном блещут в тумане блики на льду застывшей озёрной глади — в них мир, и люди, и жизнь, и время — и слово "вечность" дрожит в осколках — мой дар, проклятие, судьба и бремя.       И вновь в декабрь насылаю вьюгу летать над миром в безумной пляске. Проходят годы, века проходят, и обо мне появились сказки, но что такое людские жизни? Мне жить привольно в моих чертогах, сама себе госпожа-царица и не боюсь ни чертей, ни бога, и правлю зимними чудесами, кружусь в пурге и дышу на окна, гляжусь в них тихо и незаметно, а иногда задержусь на ком-то, в ком разглядеть удалось родное — холодный взгляд, ледяную кожу, тогда пытаюсь к себе забрать их, да рядом выжить никто не может.       Почти на год засыпаю крепко, когда бураны, снега и льдины под солнцем огненным умирают, и сон тот странный, тревожный, длинный, в нём слово "вечность" дрожит в осколках, и коль проснёшься, то нет покоя. Давно истёрлись воспоминания, что нынче прах, ничего не стоят, мне чужды страсти, любовь, обида и прочий хлам, что зовётся "чувства". Я здесь одна, ото всех свободна, мой мир — в моём ледяном безумстве. И только манят на льду осколки, собрать бы их — и спокойней станет.       По старой памяти снежной ночью танцую старый, забытый танец, купаясь будто бы в лунном свете и пряча в руки снежинок стаи. И снег теперь не бежит сквозь пальцы, в моих ладонях водой не тает.       А вьюга шепчет на у́хо тихо: "Пора искать, Королева, Кая".