И был декабрь

      И был декабрь, колдовала вьюга, чаруя снегом, с ума сводила.       И шла девчонка сквозь мрак упрямо, как будто это ей впрямь по силам, за шагом шаг приближаясь к цели, ей имя друга — одна молитва. А Королева в покрове вьюги её терзала, смеясь глумливо: ведь Кай, её драгоценный мальчик — сплошная льдинка и бессердечность — сидел так долго в её покоях в попытках выложить слово "вечность", смотрел в глаза её, слушал голос, — её творение и победа над человеческой злой природой, что в нём исчезла почти бесследно. Он долго рос тут, мужал, взрослея, дарил ей розы и гладил пальцы, и сколько лет им с девчонкой этой? По девятнадцать, семнадцать, двадцать?       Она, казалось бы, всё забыла, домой вернулась, жила, как прежде, и даже замуж почти что вышла... Но было больно терять надежду, и вот, оставив почти-что-мужа у алтаря, она вновь сбегает и с узелком начинает путь свой — опять в пургу и опять по краю, но не дойдёт ведь, глупа затея — и в прошлый раз ей пришлось убраться, глотая слёзы. В попытке тщетной растрогать сердце, спасая "братца", она ушла и до дома чудом добралась в лютого снега пляске.       И не осталось тепла нисколько в наскво́зь промёрзшей недетской сказке.       Но почему же тогда девчонка шагает, стиснув упрямо зубы? И с каждым шагом сильнее вьюга — синеют пальцы, синеют губы... Но Королеве тревоги мало: за долгий срок лишь окрепли чары, и коль тогда проиграла Герда, исход и нынче один — печален удел наивной его подруги, и что возьмёшь с её детской веры?       Но Герда снова пришла в палаты и ледяные открыла двери, и под шагами девчонки глупой дрожали льды и кривились стены. Она приходит совсем босая, идёт его вызволять из плена, и сердце жарко горит меж рёбер, как будто вся она лёд и пламя, её глаза — голубей, чем море — пронзают душу и на́сквозь ранят, и голос звонкий волшебным эхом дворец наполнил собой до края: она вернулась — сильней, чем раньше — она вернулась опять за Каем.       Она нашла его в тронном зале, где он сидел, ледяной, нездешний, и сжала руки в своих ладонях, его позва́ла легко и нежно, и обняла, обвиваясь светом, в одно касание руша панцирь, и льдинка — та, что пронзила сердце — осколком жалким легла на пальцы. И Кай очнулся, живой и тёплый, исчезла бледность, глаза ожи́ли, и снова кровь закипела бурно, несясь лавиной по стылым жилам.       А Королева, не понимая, на них глядела, застынув в муке, и Герда, сделав к ней шаг, беззвучно поцеловала чужие руки, и губы лёд ей обжёг — скорее жар губ оставил ожог на коже, где впились шрамы от роз осколков. И Королева на миг моложе и человечнее им предстала, какой при жизни была когда-то, и горько молвила: "Что же, Герда, пришла теперь и ко мне расплата".       Всё гладит Герда её ладони, и тает лёд, серебрясь капелью: "Он снова о́жил, не твой отныне, и забираю его теперь я. А ты, хотя и любила, только твоя любовь будет хуже смерти. Я не держу на тебя обиды и не желаю жестокой мести, ведь ты же, знаю, не виновата — так отпусти, не страшась растаять, позволь уйти, если ты и правда хоть чуть, хоть каплю любила Кая".       И солнце плавится болью в лёгких, терзая лёд, разрушая панцирь. А Королева смеётся горько, сжимает розы, ломая пальцы, и смотрит — серость пустыни снежной в её глазах в сетке мелких трещин — как Герда Кая с собой уводит от неприступнейшей из всех женщин, и он покорно уходит с нею, теплом любви исцелён, обласкан, на их следах в искривлённом замке и завершается эта сказка.       А Королева глядит вослед им, пока вокруг всё дрожит и тает, и позволяет покорно Герде забрать её дорогого Кая. Колонны рушатся в одночасье, и лёд трещит на озёрной глади, одни осколки сверкают там, где Кай Королевы ладони гладил, и розы тают, как будто кровью — холодной кровью бегут сквозь пальцы, снежинки вихрем последних мыслей ещё кружа́тся в прощальном танце — а Королева прикроет веки, позволив солнцу её разрушить...       И далеко уж они шагают, и свет их чистой и верной дружбы все льды вокруг превращает в лето и гонит зиму у них с дороги.       И был декабрь, умирала вьюга и талым снегом текла под ноги.