И был декабрь

      И был декабрь, рисовала вьюга узоров вязь в ледяных чертогах. Мой Кай сидел, собирал осколки, забыв про горести и тревоги, забыв про холод, что ныне в жилах течёт, про город, про дом, про Герду, и увлечённо предавшись делу, а я смеялась: "Какой усердный!" Не он ли раньше, зимой давнишней меня грозил усадить на печку и растопить, а теперь боится, теперь во власти моей навечно. Ведь как забавна людская сущность: в ней чувств абсурд затмевает разум, но лютый холод изгнать сумеет навек из Кая сию заразу. И вот он здесь, позабывший Герду и то слепое своё бахвальство.       "Давай посмотрим, как ты растопишь теперь моё ледяное царство".       А Кай глядит — до чего смиренен! — ему теплом уже не согреться: в глубинах глаз ледяная пустошь и льда кусочек на месте сердца.       И был декабрь, веселилась вьюга, напрасно Герду с пути сбивая. Но вот пришла на порог чертогов она, измученная, босая и с жалкой верой в добро и чудо, чтоб Каю петь про любовь и дружбу. Дитя, смотри: ледяному принцу твоё тепло стало вдруг не нужно, он позабыл всё, глупышка Герда, теперь его не зови напрасно, — уж коли зеркала в нём осколок, он так и будет в злой силы власти. Не стоит верить другим развязкам: иначе в наших краях не пелось.       И Герда, взглядом его убита, уходит прочь, растеряв всю смелость.       Зимой мы с Каем садимся в сани, и те нас ввысь, к небесам уносят, и мир под нами в снега закутан.       Он часто мне задаёт вопросы; я разрешаю ему кататься, надев коньки, по озёрной глади, чертя на ней завитки узоров. С медвежьей стражей отлично ладит и знает все закоулки замка. Его характер стал много твёрже, но он по-прежнему очень странный и слово "вечность" собрать не может.       В своих полётах мы видим город, где нынче Герда живёт, как в сказке, пусть с несчастливым концом, и смотрит с тоской на мелких снежинок пляску, но Кая девочка не тревожит, он равнодушно подходит к окнам и наблюдает за ней, и розы, касаясь, в лёд обращает колкий. Одну из них мне принёс однажды, шипы колюче вонзились в пальцы. "Чудно́й подарок", — ему сказала, позволив розе во льду сломаться, и растоптала в снегу осколки. А Кай, прищурившись, вслед глядел мне, и что-то в нём изменилось будто, а может, мне показалось...       Время ведёт свой круг в непрерывном счёте, и я старею, а Кай — взрослеет. Он выше ростом, сильнее телом, и взгляд становится всё острее. Он управляется очень ловко с мечом, что я ему подарила, и пусть снаружи непроницаем, внутри живёт колдовская сила, и эта сила меня тревожит. На что способен мой хитрый мальчик? Он только с виду простак, я вижу, ведь нрав заносчив, а голос — вкрадчив. И что за воды бурлят в глубинах, под коркой льда? Не узнаешь сразу.       Когда он рядом со мной садится, от взгляда вмиг застывает разум: в глазах у Кая частицы неба слились в одну ледяную просинь. И я шепчу ему: "Милый мальчик, ведь нам с тобой не растаять вовсе".       А он кивает, словам внимая, осколки слов равнодушно гладит, но кто поймёт, что за мысли прячет?       Зимой, как будто забавы ради, он лихо правит в санях, ведёт их в свой старый город, где нынче Герда его забыла (ей помнить больно), давно уж замужем за соседом, у них теперь подрастают дети и с громким смехом в снегу резвятся, и с каждым взглядом на них у Кая лишь толще лёд покрывает панцирь. Но розы... розы цветут, как прежде, как будто в память о давнем друге, и тут же мёрзнут, лишь стоит Каю коснуться их — ведь не греют руки.       Проходят годы, сменяя холод на летний зной, на весну и осень. Всё чаще Кай ледяные розы с кривой ухмылкой на трон приносит, я их ломаю назло — уж груда осколков собрана у подножия, а Кай с усердием собирает из них слова — все, какие сможет. Шипы зудят, больно впившись в пальцы, и вынимать их уже устала; они на коже давно прижились — созвездия ледяных кристаллов, колючий след, что от каждой розы. Я прячу руки под тонкой шалью, а Кай глядит, будто насквозь видит, и хладнокровия вмиг лишает. Я в этих взглядах купаюсь, словно в тепле весеннего небосвода; и что за голос! — как будто льдины, крошась, дрейфуют в прохладных водах.       Чем ближе Кай, тем сильнее вьюга кружится в танце хрустальной пыли, и год за годом мы прячем чувства за этой зимней игрой на вылет. В холодной части, близ водной глади ращу я розы и их же прячу; они сверкают полсотней граней, их хрупкий лёд как слеза прозрачен, у них шипы — поострее многих, коснёшься только — в занозах пальцы, их холод жжёт, не сорвёшь бутоны, поверь, не стоило и пытаться. И вьюжной ночью вдруг Кай приходит в тайник, где тайно гляжу на розы, и мы молчим, дружно пряча руки, шипов плеяды и льдин занозы, и я шепчу ему: "Кай, послушай, ведь нам, замёрзшим, мороз по нраву, любовь — причуда для жалких смертных, на глупость чувств — никакого права".       А он смеётся: "Какие чувства? Тебе признателен и не более".       Да только льдина, что вместо сердца, всё чаще тяжко зудит и ноет, сводя с ума, сокрушая панцирь. И чем сильней ты мне рядом нужен, тем раньше зимы летят на землю, тем громче вьюга шумит снаружи, тем ярче солнце горит во льдинах и отражается от сугробов, тем больше снега швыряет сверху промёрзший насквозь небесный кобальт...       Тем тоньше лёд на озёрной глади, тем ближе птиц перелётных стаи — всё изменилось неуловимо, и мне так страшно теперь растаять.       Усмешка Кая вскрывает вены: "Мы не растаем вовек, запомни".       Когда зима завывает люто, то Кай сжимает мои ладони и вынимает шипы из кожи, вставляя льдины в каркас короны. Когда он рядом, мне так спокойно, нам хватит места и двум на троне.       Ты помнишь, как говорил когда-то, что холод мой растопить в два счёта сумеешь, вмиг усадив на печку, да только планы, увы, ни к чёрту, в моих чертогах не встретишь пламя, и нам теплом уже не согреться: в глубинах глаз ледяная пустошь и льда кусочек на месте сердца. И Кай отныне в моей лишь власти, а я — в его. На ресницах иней, и образ Герды давно утерян в неразберихе дорожных линий.       И был декабрь, колдовала вьюга, кружа снежинки в извечной пляске, смеясь, что нынче конец счастливый и у моей несчастливой сказки.