Морок

      Никогда не было настолько унылой весны. Заваливать себя учёбой до беспамятства не получалось, как он ни старался. А он старался. Для многих преподавателей стало открытием существование такого студента, как Сатоо Казуки. Раньше на некоторые занятия его было невозможно затащить. Теперь он вкалывал как проклятый, даже слыша в спину недоуменные смешки и перешёптывания. Зубрил, играл, читал, ни с кем не спорил на лекциях. Юу удивлялся, пожимал плечами, не мог поверить, знакомые просто стали избегать. Казуки терпел. Делал сотни рутинных дел, не жалуясь, лишь бы это помогло сжечь ещё немного времени, вяло перетекающего из одной половины песочных часов в другую, туда, где его ждал снежный край и его угрюмое, желанное привидение. Оценки улучшились в противовес отношениям с людьми, его перестали интересовать окружающие, и вообще новый Казуки мало кому нравился: замкнутый и не эмоциональный, он походил на собственное фото. Будто замершая с одним выражением лица фигура из картона мистическим образом перемещалась в пространстве - из одной аудитории в другую и домой, в комбини за едой, на съёмную квартиру - спать. Казуки менялся лишь в редкие минуты, когда смотрел на тихо светящийся экран мобильного в своей ладони или перелистывал какой-то загадочный блокнот. Он не жил, он ждал.       Рука стала продолжением телефона. Бывшие приятели шутили, что Сатоо помешался на своём новеньком айфоне, и даже трахается, наверно, теперь только с ним. Если бы они знали, насколько их идиотские подколки близки к истине, наверное бы удивились. Жаль, Манабу не любил много писать, на расстоянии тоже был немногословен, но, читая даже эти сдержанные реплики, Казуки понимал, что на самом деле каждое его слово было "Скучаю". "Привезли нового карпа. Морда глупая-глупая". "Я заказал те диски, о которых ты говорил. Шумно. Нравится". "Погода класс. Хотел покататься, даже собрался. Но подумал и не стал". "Что у тебя на обед? Спорим, у меня вкуснее". "Мне нужны новые темпера и пастель. Я напишу список". "Старая перечница передает привет. Хочет отправить краба. Я запретил. Будешь есть, когда приедешь". "Не могу отвечать, мандарин чищу. Руки липкие". На сообщение "Но ты уже отвечаешь, Бу", конечно, молчание. Заслужил. И любимое каждый день - "Позвонить не забудь". Гораздо больше, чем писать, Манабу нравилось слушать. Как только Казуки приходил домой, он набирал свой старый номер и рассказывал обо всём на свете, начиная с занятий, заканчивая новым музыкальным опытом. Он временно устроился в одну группу приглашённым гитаристом, ребята были начинающие, всех всё устраивало. Выступать с Юу он не стал. Вообще общение с сэнсэем сошло на нет. Широяма дочитал курс, а потом укатил в своё долгожданное турне, хотя новый номер всё-таки попросил зачем-то. Говорил "Я горжусь тобой, беспечный идиот", Сатоо кривился, но не стал взбрыкивать, продиктовал свой телефон. В глубине души ему было даже немного приятно. И всё, ни слуху ни духу, до одного звонка, который заставил Казуки понервничать. Звонил он поздно ночью, безбожно пьяный из какого-то бара в Нью-Йорке. Запинался, сбивчиво пытался что-то рассказывать, хотя толком не мог связать и двух слов, настолько нажрался. И на слова Сатоо: - Береги себя сэнсэй, осторожнее там. Юу вдруг по-детски расплакался в трубку и пробормотал, глухо всхлипывая: - Я был не прав, Казу, потому всё так... Блять, как же мне плохо... Мне Йоко такое письмо написала, я теперь боюсь. Развода боюсь...Это не из-за тебя, просто мы так мало видимся с ней последнее время... Я сам виноват. Чёрт! Бросай всё на хрен, Казуки, езжай обратно! Никогда себе не прощу эти чёрные холсты... Сатоо тяжело вздохнул: - Ну что ты... Простит тебя твоя Йоко... А ещё студент хотел было сказать, что это не его вина с холстами, что, в общем-то, ничего страшного не случилось, наверное, решение было правильным и взрослым, хотя без Манабу тяжело, очень, а осталось немного, всего несколько недель. Но Широяма уже бросил трубку.       Казуки тоже любил слушать и говорить. Это было намного приятнее букв. Иногда он звонил усталый, почти убитый после учёбы, после репетиций и подработки. Он устроился в маленький музыкальный магазинчик консультантом, хотел скопить хоть немного денег на будущее, потому что родителям не понравилась его идея переехать на Хоккайдо и, скорее всего, они лишат его финансовой поддержки. - Да не очень-то и нужно. Мы справимся, хотя я хочу нам дом, а не квартиру. И уж точно не гостиничный номер, - тихо смеялся он.       Манабу понимал по тону смеха, насколько Казуки вымотан и загнан, представлял его выцветшие от недосыпа и нервов глаза и грустную улыбку, которая мягко освещает лицо несмотря ни на что. Представлял и вздыхал, а Сатоо тут же настораживался, чувствовал неладное и начинал шептать пошлости всё тише и тише, так, что вздохи переходили в стоны. В общем, как-то совместными усилиями они неплохо справлялись с напряжением. До той ночи. Было поздно, слишком поздно для Манабу. Тот предутренний час, когда темнота самая густая, как нефть или чёрный жжёный сироп. Её можно черпать ложкой, можно увязнуть в ней, но вот чего нельзя: понять, проснулся ли ты или тебе кажется, что проснулся. Разве может быть в реальности так черно, как в центре земли, в сгустке тёмной материи, не разглядеть собственных рук, просто хватаешься за вибрирующую на подушке трубку, а чем хватаешься? Пустота держит в себе звенящую пустоту и подносит её туда, где должно быть ухо. Казуки всегда клал телефон на подушку, не признавался даже себе почему. Но, наверное, из-за страха. После того белого дыма в его номере в рёкане, страх больше не оставлял его ни на минуту. Поселился под кожей, медленно точил сердце. Он боялся не за себя, а за Манабу, и мысленно считал уже не недели, не дни, а часы до своего возвращения. Схватился. Ответил, ещё не разлепив век: - Алло! Кто это? Манабу, ты? - Да, Казуки... Как же я хотел тебе это сказать... - Что? Боже! - Сатоо вскочил на постели, задохнулся радостью. - Бу! Это ты... Бу, голос вернулся! - Ага... Мне так жалко, что заставил тебя уехать, Казу, ужасно жаль... - Ничего, я завтра же приеду, боже, поверить не могу! - он тёр лоб ладонью, качал головой, он не знал, куда деть себя, руки дрожали, хотелось скорее что-нибудь опрокинуть в себя, чтобы успокоиться. "А у меня даже пива нет", - мысли метались испуганно, не веря. - Спокойной ночи, Казу! - Погоди, поговори со мной ещё! С ума сойти! Ты бы знал, какой у тебя прекрасный голос, как... - Как пальцы, - хрипло рассмеялся Манабу, почему-то с оттенком нездешней, непонятной грусти. - Дурак ты, блин, я приеду, вот только рассветёт, покажу тебе, будешь мне книги читать, какую-нибудь нескончаемую толстую классику. Мы попросим Накамуру-сан, я уверен, у нее под подушкой лежат старинные порнографические романы... - Поздно, Казу. - Что??? Что ты сказал? Стой! - Поздно, ложись спать. - Бу!!! Нет! Вслед за гудками оборвалось дыхание. Грудь сдавило, точно тяжёлые стены навалились с двух сторон. Невидимым прессом дробя рёбра в острое крошево, в пыль, в бритвы-снежинки. Комната сжалась до размеров клетки для кролика. В темноте, густой, как сироп, как нефть, умирающим, заходящимся в припадке паники чёрным кроликом билось его сердце. "Что это? Что это было? Мать вашу!" Сколько ни перезванивал, Манабу трубку не брал. Утром удалось связаться с рёканом. Накамуры-сан не было, но девушка на другом конце провода помнила его, и когда поняла, с кем говорит, несдержанно разрыдалась: - Простите, да... Как же так случилось. Сами не понимаем... Такой молодой. Как же так? Ночью это произошло, да. Нашли на полу с телефоном в руках, Накамура-сан будто почувствовала, всё благодаря управляющей. Если бы не она, пролежал бы так... Бедный! Господи, это ужасно. Увезли. Мы тут все поверить не можем. Приезжайте, пожалуйста, Сатоо-сан. Госпожа управляющая... Она же его как сына всегда любила, боимся, как бы и её удар не хватил... Помогите нам... "Чужие люди просят меня о помощи, Манабу, почему ты меня не попросил?" *** Весна была самой ужасной. Лето было мёртвым, нескончаемым. Но... Лето плавно перетекало в осень, красные листья клёнов стали такими острыми, как хорошо заточенные клинки. *** - Тебе бы понравилось, красивые листья, хотя ты бы нарисовал лучше, чем они есть на самом деле. Я совсем переехал в Обихиро. Сначала было нелегко, но это не важно. Привык даже. Я умею плыть против течения, ты же помнишь? Упрямый, толстолобый кои, таким уж уродился. Устроился со временем, не сразу, конечно. Сначала официантом работал, снимал комнатку в общежитии. Сейчас иногда играю в одном ресторанчике с ребятами, инструменты-то у меня родители не отобрали. Хотя джазовый Гибсон я продал, на фига он мне. Деньги откладываю, потом пригодятся. А знаешь, смешно, из-за тебя, Манабу, пришлось мне из совы переквалифицироваться в жаворонка, встаю чёрти когда, аж самому не верится. Но иначе бы как я успевал каждое утро? Впахивать приходится по две смены, ну, не всегда, тогда я и вечером к тебе прихожу. Стараюсь с цветами. Ты бы, наверно, убил меня за это, боюсь представить, куда бы засунул! Но я бы так хотел подарить их тебе до того, как это случилось... Вообще случилось-то из-за меня, я знаю, не надо было уезжать, Оно бы тебя не тронуло. И что толку, только потерял несколько месяцев, диплом не получил и тебя... Тебя почти потерял. Но знаешь, что бы ни говорили, я в тебя верю. Ты у меня тоже карп, тоже упрямый. Ты боролся, я знаю, потому что иначе бы умер, но выжил же. И сейчас ещё борешься. Я столько теперь читаю, Бу, в жизни столько не читал, люди встают после инсульта. Это не такая уж редкость. И ты сможешь, я тебя не оставлю. А ещё... Знаешь, я жестовый язык учу. И скоро принесу гитару, пока мне не разрешают. Заведующая отделения тут - настоящая железная леди, Накамура-сан по сравнению с ней просто ягнёночек. Кстати, от ягнёночка привет, ездил к ним недавно проведать, она там отлично справляется, гостиница процветает. Так вот, я даже заведующую уломаю, ты же меня знаешь, меня и моё невероятное обаяние. Принесу гитару. Буду тебе играть. Возвращайся... Только возвращайся ко мне, пожалуйста, Бу. Ты уж постарайся там. *** В белой-белой холодной тесноте, даже там можно выжить, когда слышишь голос.       Манабу слышал Казуки и улыбался. "Конечно, тебе разрешат гитару, что угодно разрешат, нет ничего такого, чего не добьётся Сатоо Казуки". Манабу подул на обледеневшие руки, они стали на ощупь как галька. Вздохнул и продолжил копать, всё вверх и вверх. Он не остановится. А заснуть ему не даст это упрямое беспокойное существо. До поверхности оставалось всего пятнадцать сантиметров.