Морок

      Стук был настойчивым, долгим, даже настырным, колотили так, будто не по двери, а по черепу бьют. Манабу застонал где-то снизу, из-под него. Каким-то чудом во сне они перевернулись, и Казуки обнаружил лохматое сонное создание под собой раздражённым, почти раздавленным. Одной рукой, которую он отлежал, видимо, до судорог, Манабу яростно пихался, стараясь привести её в чувство и одновременно столкнуть с себя Сатоо. А второй, как у них уже было заведено, романтично показывал "фак". Короче говоря, это было лучшее пробуждение в жизни Казуки, портил всё только противный стук. Он кое-как поднялся, улыбнулся колючему, источающему утренний яд любимому, и стал растерянно оглядываться в поисках белья. Так и не нашёл, натянул штаны на голое тело и, прикрывая ладонью живот в засохшей корке спермы, лишь немного приоткрыл дверь. Там стоял Юу с занесённым для очередного стука кулаком. - О, сэнсэй. С добрым утром и с приездом. А что, дороги расчистили? - заторможено пробормотал Казуки. - С каким утром? Уже четыре часа дня. Расчистили, но это ненадолго, опять будет буран, так что, если хотим выбраться отсюда, надо ехать, не дожидаясь воскресенья. Чем ты тут занимался всё это время? - Широяма выглядел бодрым, подтянутым, не в меру энергичным, глаза горели каким-то подозрительным оживлением. - Ну, как сказать... На лыжах катался, нашёл любовь всей моей жизни, - "любовь" за спиной неодобрительно заворочалась. - Чудненько, ты хоть раз в день репетировал? - джазмэн по своей вечной привычке проигнорировал оба заявления. Казуки усмехнулся - задавать вопросы, чтоб потом не слушать ответы, это было так в стиле Юу. - И вообще, почему мы говорим через щель? Пусти внутрь, у меня отличные новости. - Нет, плохая идея, - Казуки тревожно обернулся назад и увидел, что из-за края одеяла торчит только кончик носа Манабу, остальное скрыто в возмущённый кокон. Но Широяма плевать хотел на возражения, поэтому с силой толкнул дверь, и Сатоо пришлось отступить на шаг. Мужчина вошёл, бросил взгляд на загадочный живой свёрток на футоне, на растрёпанного полуголого Казуки, и презрительно скривился. - Секс, наркотики, рок'н'ролл, понятно. - Ничего тебе не понятно, Юу, и вообще, твоего мнения никто не спрашивает. Если есть какие-то претензии, номер я оплачу, ты же знаешь, мне не очень сложно. - Да какие претензии, боже, насрать мне, с кем ты трахаешься. Меня волнуют более серьёзные вещи.       Как ни странно, Широяме и правда было все равно, как и с кем проводил эти дни его студент, ну разве только совсем немного противно. Клятв верности они никогда друг другу не давали, границы не очерчивали, да и вообще названия у их общения не было. Юу не сомневался, что в свободное от него время у Казуки были другие любовники. Да у него самого была Йоко, не требовать же при этом сохранения целомудрия. То, что Юу увидел в номере, лишь в очередной раз утвердило его во мнении, что Сатоо совершенно безнадёжен. Но он всё же попробует вытрясти из этого раздолбая хоть немного пользы. - Я договорился насчёт выступления, вышло даже лучше, чем я мог представить, ребятам моим понравилась идея, и они хотят сделать два вечера. Мастер и ученик, все дела, я даже набросал нам кое-что сыграть вдвоем, пока торчал в этом городишке. От скуки набросал, представь! Там даже нет музыкальных магазинов, с ума сойти. Сто раз пожалел, что оставил тебе гитару, тем более, как видно, ты не занимался. Казуки слушал речь сэнсэя спокойно и молча, скрестив руки на груди, ждал, когда тот закончит рассказывать и отчитывать его, но тут неожиданно из своего укрытия высунулся насупленный Манабу, у которого кончики ушей порозовели от смущения и одновременно от злости. Он начал отчаянно жестикулировать, обращаясь к Юу, потом сообразил, что его не могут понять, нырнул в кокон, но не спрятался, снова выглянул, уже выставляя вперёд телефон. Широяма усмехнулся, шагнул ближе, чтоб прочесть. - Твоя русалочка с дурными манерами пытается тебя защищать. С матюками... Говорит, ты репетировал. Ну-ну. Казуки, честно говоря, я в шоке, немой парень? Ну ты и урод... Хотя такому болтуну, как ты, он подходит. Гармония. - Иди ты, Юу, моралист хренов, - добродушно улыбаясь, ответил Сатоо. - Я не поеду в Токио. Мне не нужно твое выступление. Колледж и всё такое. Не нужно. Я остаюсь. - Ты совсем больной, что ли? - взвился Широяма. - Ты не можешь всё бросить ради минутной прихоти! - Не тебе решать, что прихоть, что нет, и что я могу, что нет, сэнсэй. Оставь нас в покое, пожалуйста. - Так, стой. Я давно в курсе, что ты безответственная скотина, тебе наплевать на родителей, которые вложили деньги в твое образование, наплевать на собственный дар, на ответственность перед ним и перед людьми. Но ты сам хотел играть музыку, и чтоб её слушали! Это не может измениться за пару дней...       Манабу внимательно вглядывался в лица спорящих и хмурился всё сильнее. Казуки, наоборот, никогда не чувствовал себя более уверенным и расслабленным, ему даже было жаль учителя, который так сильно переживает, но потакать его честолюбивым желаниям студент не собирался. Он всё решил и был счастлив. - Я всегда хотел играть, и я буду это делать и без группы. Для Манабу. Мне больше не нужно. Буду писать музыку для него. Так тоже здорово! Он ведь художник, знаешь, потрясающий, помнишь, гравюры из холла? Нарисовал, когда ему было пятнадцать. И не рвался рекламировать себя и продаваться в галереях. А работа тут найдётся, работу всегда можно найти. И для того, как я собираюсь жить, диплом частного музыкального колледжа значения не имеет. Тебе сильно помогла в жизни твоя квантовая физика? Только трата времени. Может, я на ту заправку устроюсь, помнишь? Дедуле я понравился, собеседование пройду. И чем дольше говорил Казуки, тем шире становилась надменная, немного с привкусом горечи, улыбка Широямы. Наивность этого паренька была очаровательна и печальна. Хотелось прямо сейчас взяться за гитару и написать ему песню о чистых и прекрасных утраченных иллюзиях юности. И, как ни странно, Манабу испытывал нечто похожее, он слушал и не верил. Сердце рвалось к каждому слову, а голова и совесть отчаянно говорили "Невозможно". - Казуки, я понимаю тебя, я тоже был молодым, но это же бред сумасшедшего. Бросить всё? Фигня какая-то... И скоро ты это поймёшь. Подумай до вечера, завтра я уезжаю, а то дороги снова завалит, я не могу столько времени терять. - Ну, удачи тогда, Юу. Зачем приезжал вообще? Не умеешь ты расслабляться. - А ты жить. - Фу ты, - Казуки только усмехнулся. - Я не передумаю. У меня теперь своя ответственность есть. - Посмотрим, - как-то нехорошо улыбнулся учитель и вышел. Казуки вернулся к Манабу, хотел погладить по голове, хотел поцеловать, но тот не давался. - Ну что ты? Прости, что пришлось на эту гадость смотреть, но больше это не повториться. Я тебя в обиду не дам. А ты меня, вон как вступился, мне было офигенно приятно. Манабу хотел что-то написать, но Казуки решительно разжал его пальцы и выключил телефон. - Никаких проблем нет, слышишь. Их нет! Пойдём в душ. А потом съедим гору вкуснятины, что там у вас на кухне наготовили. Я такой голодный, что могу сожрать слона. Или кита. А потом пойдём кормить карпов. Ну же, улыбнись, Бу.       Но он больше не улыбался. Диалог Сатоо с учителем, как кислота, разъедал всё изнутри, пробуждал сомнения и давил на самые болезненные точки. Разве можно строить будущее на случайном знакомстве? И правда бред... Да они толком не знали друг друга, просто случайно столкнувшиеся снежинки в бесконечно мельтешащей метели. Ну и что, что у них были одинаковые сны? Манабу не рассказал Казуки о своих падениях и превращении в кои, точно таких же, точь в точь. Не подал виду, хотя его это потрясло. Ну и что... Даже если их тянет друг к другу, как магнитом. Ещё тогда, в первый раз в саду, он ощутил это странное влечение, мир вокруг незнакомца будто изменил цвет, не резко, а плавно перетекая в более яркое и контрастное измерение. Акварель, сгустившаяся до масляной краски. Он отлично умел улавливать полутона и сразу заметил, что-то не так. Но это ровным счётом ничего не значит, ведь так? Работать на заправке, с такими-то руками, с музыкой, живущей внутри? Это всё равно, как если бы он дал Манабу лопату и сказал - выкопай мне могилу и присыпь землёй хорошенько. Как можно отбирать у него его жизнь, учёбу, семью, друзей... Манабу любопытный, Манабу тоже ревнив, он залез в телефонную книгу, как только улучил минутку, он видел, сколько там номеров. И всех этих людей Казуки променяет на него одного? Невозможно. Неправда. Так не бывает. И этот взрослый, умудрённый опытом сэнсэй, который смотрел на него с жалостью и так снисходительно свысока, его хотелось задушить, ударить виском об угол, лишь бы замолчал и не глядел так, и не отчитывал бы его Казуки, как ребёнка, пусть он и есть ребёнок. Но этот неприятный тип был прав. Во всём прав...       После еды Манабу отправился к себе, не пустил Сатоо. Вернувшись, мучительно долго просто сидел на краю кровати, разглядывая мастерскую. Физически он чувствовал себя выпотрошенной рыбой, низ живота тянуло, ноги подрагивали от слабости, про задницу даже вспоминать не хотелось. Но он был бы готов на такое ежедневно, если бы только всё это могло быть правдой. Почему нельзя было умереть во время секса, когда никаких мыслей в голове не было, ни одной? Только пульсирующая горячая боль внизу, только бережные, невесомые и одновременно звериные прикосновения Казуки. Как он умудрялся трогать и целовать сразу везде? Тяжёлый, горячий, такой свой. Первое слово, которое возникало в сознании, при звуках его имени - Казуки - объятия. Второе - Казуки - улыбка. И дальше хотелось повторять тот жест со скрещенными руками, сжатыми в кулаки до бесконечности, пока синяки себе на груди не набьёшь... Но всё это неправда. Манабу проглотил тяжёлый, стоящий в горле, ком горечи и вины, встал, пошатываясь, подошёл к комоду, открыл и достал несколько тюбиков с чёрной масляной краской, взял в руки кисть и принялся работать. Было около восьми, когда, создавая эффект дежавю, стук в дверь заставил его тревожно вздрогнуть. Он вытер краску тряпочкой с кисти, протёр руки и направился в прихожую. Никаких бессмысленных надежд, это был не Казуки, Манабу знал, кого увидит, за годы немоты слух у него тоже обострился, когда нет необходимости быть услышанным, поневоле начинаешь быть внимательнее к другим. Стук был тот же. Он хмуро посмотрел на бывшего любовника своего любовника, непроизвольно ругаясь про себя "А кто обещал мне, что не даст в обиду, что подобная гадость не повториться? И где ты теперь, чёртов супермэн?". Но всё же после минутной заминки пригласил мужчину пройти. - Я расспросил Накамуру-сан о Вас, Ошио-сан, она сказала, где Вы живёте. Надеюсь, не сочтёте это за бестактность, но мне, увы, нужно поговорить с Вами на очень интимную тему. "Ну надо же, как тон сменил, наверно, старушенция запудрила ему мозг этим своим "молодым господином". Мерзость какая, не хочу я тебя слушать..." - Мне действительно очень хвалили ваши картины, и я решил, что смогу полюбоваться и другими работами, более свежими... - Широяма оборвал фразу, шокированно оглядываясь по сторонам. В этот момент на губах Манабу расцвела злорадная, торжествующая усмешка. "Как замечательно всё совпало, как прекрасно. Любуйтесь же, Широяма-сан, вы же хотели!" Почти все полотна в мастерской были закрашены чёрным, густые мазки поперёк каждого рисунка, осталось всего несколько незаконченных набросков, но он и их испачкает, чуть позже, ничего, ничего не оставит, уничтожит каждый штрих. Музыкант не сразу нашёлся, не сразу пришёл в себя. Эти мальчишки были ужасны. Действительно, два сапога пара. Их истеричная, эгоистичная расточительность пугала Юу своей глубокой и живой искренностью. На минуту, как озарение, пришла мысль: "Они не берегут, пачкают, жгут, уничтожают так просто, потому что в них самих так много красоты, через край. С лёгкостью могут создать столько же. Ещё больше и лучше". Вместе с тем он вспомнил древний миф о создающих и разрушающих богах, читал когда-то, и до рези в животе восхитился и одновременно позавидовал обоим. А Манабу смотрел на него спокойно и холодно. Кажется, уже не было смысла его в чём-то убеждать, но Широяма всё-таки заговорил глухо, чуть в сторону, будто стыдясь того, что произносит: - Казуки особенный, Вы знаете это, Ошио-сан, если хоть раз слышали его игру, то знаете. Манабу кивнул серьёзно, это обнадёживало. - Тогда Вы понимаете, что ему нельзя оставаться здесь. Он должен доучиться, должен выступать, должен дарить эту музыку миру, а не прятать в пыльном углу. "Это я-то пыльный угол?" - горько думал художник, а в ушах стоял свой собственный нереальный крик, если бы он мог кричать, он не сдержался бы сейчас: "Казуки ничего не должен!" - Вы кажетесь мне умным молодым человеком, - продолжил свою явно заученную речь учитель, с едва скрываемым ужасом косясь на чёрные холсты. - Если понимаете, помогите мне. Манабу снова кивнул, и Юу нерешительно помялся, раздумывая, подать ли руку, и всё же не смог, вышел так, ощущая неестественную дрожь в коленях и неприятный холодок от встречи с этим жутковатым парнем. "Они оба какие-то чудовища". *** Когда пришёл Казуки, последние клочки белого были закрашены аккуратно, ровно, методично. Он посмотрел на бесчисленные окна в ночь, в пустоту, заполонившие спальню, взглянул на Манабу с таким страданием и пониманием, что тот впервые за эти несколько часов упорного труда по уничтожению своих грёз и сказок усомнился в том, а правильно ли он сделал? А нужно ли было сомневаться в Казуки? Как можно в нём сомневаться, когда глаза такие больные, несчастные, как у умирающего зверя, и это всего лишь из-за кусков бумаги и ткани. Но они были для него продолжением Манабу. И закрашивая чернотой, Манабу словно себя резал, уродовал, наказывал. Казуки приблизился, чуть склонился, поцеловал в висок. А потом, ничего не говоря, заглянул в комод, достал кисть и белую краску и написал на первом подсохшем холсте поверх ночи иероглиф - "любовь". - На чёрном тоже можно писать, и рисовать можно. Ничего ты со мной не сделаешь, я тебя для себя хочу, потому не отстану. Манабу жалко поджал губу и выронил кисть. Поверил. *** Но всё-таки ему удалось уговорить Сатоо не сходить с ума, хотя тому так хотелось. Это была некая полумера, условный договор с кусачей реальностью, которая, казалось, так и мечтала их разделить. Переезжать в Токио Манабу отказался, то ли из-за того, что рёкан был ему дорог, то ли из-за того, что на самом деле не хотел делить Казуки с этим городом, громким, большим и пропитанным его шумным прошлым, а, может, из-за каких-то одному ему ведомых таинственных причин, связавших его с этими горами. Казуки не стал настаивать, он смирился с настойчивым желанием Манабу, и должен был оправиться в столицу, сдать экзамены, получить диплом, и только после этого вернуться к нему. - Манабу, у тебя есть телефон? Пишет ответ в блокноте: "Нет, зачем мне?" - Как зачем, я буду дрочить на твоё дыхание! Давай купим? "Придурок озабоченный! Давай!" - Ну ладно, а ещё будем переписываться всё время, я буду тебе рассказывать всё-всё. У вас поганый вай-фай, но смсками-то можно. "Разоришься. Я передумал". - Что? Но почему? "Не хочу покупать, отдай мне свой. А себе купишь и сразу мне напишешь". Казуки сначала не понял, а потом принялся хохотать, Манабу надул губы: ну что за нелепая истерика? - Я понял! Ты хитрый лис! Ревнивый! Ты хочешь отобрать у меня все контакты! Художник испуганно хлопает глазами всего секунду, но эта секунда поймана, сфотографирована, бережно спрятана в памяти, как настоящее сокровище. Всё-таки слишком быстро, кометой пронеслись несколько дней. Противно всё, так противно, и тревожно до невозможности. И то, что он уезжает, как и приехал, с Широямой. И то, что впереди долгие месяцы разлуки. И даже то, что он оставил свои лыжи. Но Манабу старается выглядеть стоически, по-мужски. Что почти невозможно, потому что Казуки напялил на него свой жуткий цветной шарф и шапку с помпоном, а взамен взял его меховую. У студента в кармане небольшой блокнот, где по каждой странице плывут красные и чёрные кои, и обязательно парочками, даже стыдно за такой розовый сироп, но они так и просились быть нарисованными. Манабу всю ночь просидел с карандашами, рядом со спящим в его постели Сатоо, посматривал на белый иероглиф на холсте и всё водил и водил грифелем по бумаге, вслушиваясь в ровное дыхание с беспокойством. Но Оно не приходило. Ночь была изумительной. - Бу, пожалуйста, верь мне. Я вернусь очень скоро, всего-то до лета дотянуть. Я надеюсь успеть до того, как... Надеюсь, таких ночей, как тогда, не будет. Но знаешь, на всякий случай, не бойся, звони мне всегда, в любое время, и не сдавайся. Если что, я всё брошу и приеду. Быстрый взгляд на потупившегося, выпустившего все возможные иголки, Манабу, который разве что табличку с надписью "Вали скорее отсюда" не принёс. Какой же он врушка! Сатоо не выдержал, а ведь почти уже сел в машину, выскочил обратно, обнял: - И перестань быть таким милым, а то я не поеду никуда, - скривился, выдохнул. - Да я вообще не понимаю, зачем я еду. Не хочу! Но Манабу отпихивает, поднимает телефон Казуки, который остаётся у него. На экранчике "Я обещаю без тебя не быть милым. Буду отвратительным. Проваливай!"