Я Хатаке, Паззл

Какаши.        Воздух буквально выбило из легких, неприятный треск чуть опередил адскую боль, гортань и рот обожгло горячим, металлическим и жидким. Удар Кагуи оказался чудовищен. Я попытался подняться, увидеть жива ли моя ученица, но так и не смог. Глаза заволокло туманом и всё кончилось. Или не всё? Туман так и остался маячить перед взглядом, белый и плотный, но дикая боль, раздирающая грудь, парализующая, исчезла. Остался лишь легкий звон в ушах и слабость. Опёршись на локоть, я приподнялся и удивился. Судя по мощи удара, мне должно было раздробить напрочь рёбра, но никаких последствий я не чувствовал. И не чувствовал чьего-либо присутствия. Гендзюцу? Нет. Шаринган прекрасно различает иллюзии, а он видел всё тот же туман. Да и то, на чём я лежал, совсем не было похоже на ту перепеченную каменистую землю. Скорее на тот же туман, но обретший материальность.       «Какаши Хатаке».        Это не голос, будто сам туман шепчет на все лады, разными голосами. Я встряхнул головой и выпрямился. Это, наверное, контузия и моя несчастная голова сама подбрасывает мне иллюзии, без всякого гендзюцу.       «Это ошибка, ты должен был жить, Какаши Хатаке.» — Разве? — С собственным бредом можно и поговорить. — А почему я, а не Обито или Сакура? Или Четвёртый? «Это всё исправимо. У тебя будет на то шанс. И ученица твоя жива, кстати.» — Ого, и в чем шанс? — я невольно усмехнулся. Глупый бред, ведь случилось уже слишком многое. Не вернёшь.       Туман плотнеет, словно сдавливает и я впервые почувствовал, что он и в самом деле материален. «Всё сначала, Какаши Хатаке, всё сначала. Правда, с маленьким отличием.»       Бред-не-бред прервала вспышка и знакомый треск, я вдруг почувствал, что лечу спиной вперёд, мои глаза крепко зажмурены, а руки яростно жжёт. Крепко вбивался лопатками в кого-то, меня надёжно охватили руками, и до боли знакомый голос гневно крикнул прямо в ухо. — Биджуу, Какаши, несносная девчонка, я же сказал: без меня стихии не тренировать!       Удивлённо распахнул глаза, ошалело уставился на такое родное, озабоченное и обеспокоенное лицо. — Папа?! — О, Рикудо, что с моим голосом?!        Глупо хихикнул, раз, другой. Потом истеричный ржач прорвался наружу совсем. Я смеялся, пока Сакумо Хатаке тащил меня верхами в сторону госпиталя, смеялся, пока меня осматривал хмурый ирьенин. — Ничего серьёзного, — выдал вердикт медик. — Перенапряжение и легкие ожоги. Это залечим, и следа не останется, девочка всё-таки.        Это заявление заставило меня ржать ещё сильнее, от смеха заболел живот и потекли слёзы. Медик сердито нахмурился и протянул ладонь над моей головой. Нестерпимо захотелось спать. Как сквозь вату я слышала беседу отца с медиком. — Ожоги залечим немедленно, и я бы посоветовал оставить дочь на ночь здесь. У девочки эмоциональное и физическое перенапряжение. — Это я виноват, не уследил, — повинился Сакумо. — Какаши слишком усердно готовилась к академии, а я это поощрял. Теперь неделю до академии заниматься не будет, я прослежу. — Не обязательно всю неделю, пару-тройку дней, а потом облегченные тренировки.        Дальше я уже не слышал. К моему стыду, простенькое медицинское гендзюцу свалило меня. И провалился я в уже знакомый туман. И голоса тоже были здесь. «Ну, снова здравствуй Хатаке Какаши. Ты понял? У тебя снова есть шанс. Но только один. Больше мы вмешаться не сможем». — Я понял! Но почему девчонка?!       «Сердце Какаши Хатаке, дочери Сакумо, перестало биться в тот момент, когда она вложила слишком много чакры в молнию. Взамен стало биться твоё. Этот мир — зеркало твоего, так, что изменилась только самая малость. Хотя, не совсем малость… Чем больше ты изменишь сам, тем больше шансов на лучший конец истории. И, да, тебе есть маленький подарок. Распорядись им с умом». — Я попытаюсь… Это будет не очень легко, — пробормотал я и прикрыл глаза. Чего-чего, а девчонкой становиться мне никогда не хотелось.       «Удачи.» — издевательски прошелестел туман и истаял. Мои глаза резануло вспышкой, от неё я и проснулся… лась. Я должен привыкать, шиноби я в конце-концов или нет? Но издевательство же!        Мир встретил ярким солнцем и громким щебетом мелкой пичуги, преспокойно прыгавшей на подоконнике. И, как сначала показалось, жуткой вонью медикаментов. Я зажал нос ладонью, стараясь не дышать, бросился к окну. Этими своими метаниями я нашумел и привлек внимание. В палату заглянула веснушчатая и рыжая женщина в стандартной форме ирьенина. Оценив обстановку, она обеспокоенно спросила. — Что случилось? Тебе плохо? — Воняет! — выдавил я, сдерживая рвоту. — Сильно!       Ирьенин без лишних слов подошла и провела перед моим лицом тепло светящимися ладонями. Брови ее чуть вскинулись вверх, затем мне была вручена белая полумаска. — Надень, полегчает.       Принимая маску, я вспомнил-а как нюх проснулся впервые. Тогда это случилось дома, где никогда не было ничего сильно пахнущего и ошарашило меня не так сильно. Отец умел нюх контролировать, я же не успел научиться вовремя: учиться пришлось самому и потом. К этому времени защитная маска стала частью меня и снимать её я не стремился.        Специальная ткань действительно приглушила вал запахов и придала уверенности. Такие маски ирьенины надевают, когда предстоит неприятная работа с тяжелыми больными или трупами и предназначена как раз для ослабления всяческих ароматов. Раньше у меня была маска изготовленная под меня, с кучей полезных фуин. — Спасибо! — Я от души поблагодарил… ла женщину и получила ласковое потрёпывание волос. Которых, кстати, слишком много… Это не годится, надо хотя бы уполовинить. — Твой отец ждет тебя с самого рассвета. Я помогу тебе привести себя в порядок и пойдём к нему. А пока я расскажу, что тебе можно, чего нельзя и чем тебе желательно заняться.        Я вздохнул. Терпеть не могу всяческие врачебные рекомендации. Они будто придуманы, чтобы отравлять жизнь. Но придётся… Пока я не приспособлюсь к новой жизни, мне нельзя привлекать лишнего внимания.        Процесс расчёсывания не понравился мне категорически. Конечно, пришлось терпеть и не подавать виду, но я укрепился в мнении, что волосы только мешают. Раньше шевелюру я ровнял кунаем на «как отрежется.» Помню, это очень раздражало Гая и веселило Куренай. Гай вообще к причёске относился с пиететом, впрочем, только к одному её виду… Рекомендации и запреты были вполне стандартными и я, выслушав, только вежливо поблагодарил. Как минимум половина из них явно лишняя.        Сакумо ждал меня за дверью палаты. Я немного удивился — обычно опрятный, папа выглядел помятым и уставшим. Увидев меня, он широко улыбнулся и слова не дав сказать, подхватил на руки. — Ты меня здорово напугала, Какаши. Не делай так больше, ладно? — Папа! — Я от всей души, крепко обнял, обняла отца, как давно хотелось. — Обещаю, я буду осторожнее и больше не буду так подставляться. — Это было бы неплохо. Идем домой, Какаши. — Отец? — Да, солнце? Что ты хотела?       Как хорошо, что на мне маска и не заметно, как меня перекосило. Но ради общения с папой можно вытерпеть что угодно. Биджу! Вот угораздило же меня попасть! Вот как мне себя вести, а? — Почему меня назвали Какаши? — О! — Отец чуть смутился. — Тебе не нравится твоё имя? — Да нет, просто странно как-то. А так, ничего, вон одну вообще жабой назвали… Жабой я точно быть не хотела бы. — Довольно глупо вышло. Мы с твоей мамой долго не могли решить, как же тебя назвать. И всё решил случай. Мы попросили своих друзей написать на листочках по имени, сложили всё в пакет и достали, что в руку попало. Так ты и получила имя.        Я рассмеялся, точнее — рассмеялась. Отец тоже издал несколько мягких, приглушенных смешков. — Здорово, у моего имени интересная история. — Так ты в самом деле не расстроена им? — Отец искренне заулыбался. — Мы с мамой были тогда поглупее и нам эта идея пришлась по вкусу. — Нет. А если кому и не нравится, то пусть не нравится молча. Спасибо, папа.        А вот следующая неделя меня убила. Я уже и забыл… Забыла, каким тираном может быть отец. Тренировки были под строгим запретом, первые два дня меня норовили не выпускать из постели. В отместку я, добравшись до ножниц, откромсал таки длиннющие волосы и был вполне доволен результатом. Довольна. А вот Сакумо едва не сел мимо стула, когда я вышел к завтраку с новой причёской. Судя по его лицу, отцу она не понравилась. — Э-э-э, Какаши, что с твоими волосами?! — задал Сакумо тупейший вопрос. — Они здорово мешают, пап. Я решил-ла их обстричь.       Надеюсь, отец не заметил моей запинки. Воротит говорить о себе в женском роде. — Отчего так? — Сакумо прищурился, глядя на меня. — Раньше тебя всё устраивало. — Ну, — Задумчиво начал перечислять я. — Они путаются, их долго расчёсывать и за ними нужен уход. А ещё за длинные волосы легко ухватить в схватке и это — главное. Я же буду шиноби, пап. Только ты не расстраивайся, ладно? Хочешь, назад стану отращивать?        Отец, хоть и действительно расстроился, виду не подал. Он наклонился и потрепал меня по новообретённой причёске. — Зачем же это для меня делать? Выглядеть ты должна так, как нравится тебе. Сакумо.        Может, зря я не стал жениться во второй раз, когда подвернулся подходящий вариант? Я решительно не понимаю свою дочь. С тех пор как она пострадала от собственной молнии, Какаши поменялась и, кажется, стала взрослее. По крайней мере, рассуждает иногда совсем не по-детски. И эта её выходка с прической… В сочетании с защитной маской моя дочь теперь соответствует имени. Хорошо, хоть это её мало волнует. Я взглянул на Какаши: мелкая болтала ногами и преспокойно пила чай, светлые, неровно обкромсанные пряди смешно торчали над макушкой. Мне удалось подавить смешок и даже достаточно серьёзно спросить. — Может, потом сходим и подравняем?        Какаши очень серьёзно на меня взглянула и на какой-то миг мне показалось, что она видит меня насквозь и забавляется моей реакцией. Немного погодя кивнула и сказала. — Только сначала в академию. Мы обязаны вовремя отдать меня учиться.        Фыркаю в чашку и всё-таки улыбаюсь. Какаши довольно щурится. Она что, этого и добивалась? Возможно, ведь её мать тот ещё «сюрприз».